Из ненаписанного романа. Продолжение 6 10/10

 Предыдущая часть:  https://sleepless.club/works/19181/

Год, когда тебе девять лет, - это много. За год я вытянулась на четырнадцать сантиметров. Баба Нина шутила, глядя на меня: "Ты, Наташка, когда на улицу-то выходишь, кирпич к ноге привязывай, а то не ровён час унесёт тебя ветром-то, где искать станем". Я не обижалась - хохотала, понимала, что баба Нина добрая, хоть и молчунья. Жили мы с ней дружно. Много не болтали, хватало нескольких слов, чтобы понять друг друга, а иногда и взгляда. С тёткой старалась лишний раз не пересекаться. Брат сам обходил меня стороной. Ну а Дульсинея, как я её про себя называла, жила в другом мире, мне не интересном и не нужном. С дядькой же мы шутили, разъезжали по полям, орали песни, уплетали собранный бабой Ниной нехитрый обед, говорили о лошадях, о том, что зерно выращивать здесь трудно и глупо. Но все наши разговоры имели окрас ироничный, шутливый, хотя каждый из нас понимал, что стоит за этими шутками. 

Надька встретила меня так, будто простились мы только вчера. Опять она что-то готовила на чугунной печке во дворе, только младший братишка уже не спал мирно в кроватке, а шлёпал босиком по двору, пытаясь схватить зазевавшуюся курицу. Подружка моя за год повзрослела, и, глядя на неё, я никак не могла поверить, что ей всего лишь десять лет. Рослая, крепкая, с ловкими движениями, уверенным взглядом, загорелыми и огрубевшими руками Надька выглядела намного старше своих лет. Я рядом с ней смотрелась щуплым и несмышлёным цыплёнком. Мальчишки встретили меня более эмоционально - крикнули на бегу: "О, Наташка! Приехала!" - и всё. 

Дни мои проходили быстро и суматошно. Шустрая баба Нина успевала переделать кучу дел, схватить между дел подойник, крикнуть "Наташка, айда в лес" и умчатся, не дожидаясь ответа. Мне приходилось мухой переодеваться и догонять.

А в лесу начиналось счастье для нас обеих. Разговаривать не хотелось. В полях стоял такой звон, такие ароматы набрасывались на меня, что я дурела и глохла. Пчёлы, жучки, стрекозы, птицы, мелкие зверушки, деревья и травы создавали необъяснимый и прекрасный мир, в который мне разрешалось войти и который мне запрещено было нарушать. 

В редкие наши привалы баба Нина рассказывала в основном о лесе и его жителях. Но иногда мне выпадало счастье узнать истории, приключившиеся с ней. Я слушала почти не дыша, открыв рот и распахнув до боли глаза. А старушка говорила тихо, задумчиво, глядя сквозь настоящее туда, куда мой взгляд попасть не мог. 

- Пошла я в лес. Грибов пособирать, травок разных. Веников по пути наломать для баньки. Далеко зашла. Деревья друг к дружке плотненько стоят. Иду, значит, под ноги смотрю, чтоб гриб-то не раздавить нечаянно. Сыроежки-то не брала, а сорву да на сучок и наткну - всё белкам облегчение да радость. И вдруг чувствую - глядит мне кто-то в затылок. А я тогда молодая совсем была, с лесом-то ещё не сильно подружилась. Кручу головой - высматриваю - кто ж там притаился да наблюдает за мной. И вижу в ветках-то киса прячется. Глядит на меня не моргая, а глазки-то колючие преколючие. Ну, думаю, кошечка или котик потерялись да и одичали в лесу-то. Жалко стало. Дай, думаю, угощу чем а может и домой возьму. Руку-то протягиваю и зову: "Кис, киса, кис-кис.." А кошка глядит на меня недобро, зло глядит-то. А на ушках-то у неё кисточки. И я понимаю, что никакая это не киса, а зверь лесной, дикий и опасный. Что делать? Не знаю. Жутко, прям по спине холодок прошёл. А "киса"-то умней меня оказалась. Убежала, только хвост мелькнул. Знашь кто был-то это, с кисточками? А... то рысь была. Ух, и красавица. Но, хоть и мала, а зверь страшный. Они быват и на человека нападают. Вот так вот тихохонько по веткам подкрадываются со спины и нападают. Лапы у них мощные, когти страшные. Повезло мне в тот раз. Так что ты в лесу-то губами не шлёпай, - и баба Нина рассмеялась своим удивительным смехом, запрокинув голову.

- А сейчас они тоже в лесу есть? Рыси эти?

- А как же. Есть. Только зверья сейчас меньше стало да и не подходят они так близко к людям - опасаются. А тогда всё было иначе. 

- А когда это "тогда"?

- Ну.. ещё до войны. Мне годков двадцать было, а может и того меньше.

- Баб Нин, а как было до войны?

- Что - "как"? Люди были, звери были. Хорошо было. Молодая я была. А молодым всегда всё лучшее кажется. У них глаза-то другие - не затёртые ещё.

- А где вы жили? Здесь?

- Здесь. Неподалёку. Прям на берегу речки дом стоял. 

- А расскажи..., - начала было я, но баба Нина резко поднялась с пенька, отряхнула свою цветастую юбку, подхватила ведёрко и быстро пошла в сторону дороги.

- Нечего рассказывать. Жили да жили. Не тужили. Айда домой. Пора свиней кормить да ужин готовить. А тебе к колодцу топать надо, - на ходу, скороговоркой бросила баба Нина.

Всё несла в себе. Молча. Не жалуясь. Не плача. Голос не повышая. И невдомёк мне было в те годы какая силища скрывалась в хрупкой старушке. Только изредка, на миг прорывалась её боль в коротких нечаянных фразах и тут же, словно в панцирь нежное тельце улитки, пряталась, затаивалась и сидела там, внутри, нарывом пожизненным. Что она, милая моя баба Нина, могла сказать мне, девчонке, выросшей среди октябрятских звёздочек, портретов дедушки Ленина, первомаев и седьмыхноябрей. Что она могла сказать? Ничего. Потому что любила меня, жалела и оберегала. А я была мечтательной дурой или, как сейчас говорят, "ребёнком с тонкой душевной организацией". Если бы она тогда заговорила и рассказала хотя малую часть того, что ей пришлось пережить, мир мой кукольный рухнул бы, придавив собой не только мои наивные мысли, чувства, но и всю меня целиком, не оставив и мокрого места.

В те годы я или не понимала, или не придавала значение какому-то странному отношению с моей роднёй и со стороны отца, и со стороны матери. Не было у меня к ним никаких родственных чувств. Не скажу, что для меня они являлись чужими, но встреч с ними я не желала, именно не желала. Меня тяготило общение с ними, я не знала о чём говорить, как себя вести и вообще - зачем они мне нужны. Будто меж нами находилась невидимая стена или черта, за которую ни мне, ни им переходить не было нужды и желания. Дети - чуткие, моментально распознают малейшую ложь, притворство, неискренность. Держалась я отстранённо, тихо, старалась как можно меньше говорить да и на глаза попадаться реже всем, кроме бабы Нины. Она не была ласковой, не сюсюкала, не "тряслась" надо мной - нет. Она могла довольно жёстко, а иногда и грубо, меня одёрнуть одним словом, одним взглядом, а бывало и так, что хватало просто её молчания, её худенькой спины, поворота головы, жеста короткого, но яркого. Я не искала в ней бабушкиной заботы - меня просто тянуло к ней какой-то необъяснимой и непреодолимой силой. Подружки мои городские со своими бабушками общались совершенно иначе. Бабушки их будили, кормили, провожали в школу, учили уму-разуму. Меня же никто не будил, не провожал и наставлений не давал. Дома, в городе, я просыпалась в гордом одиночестве. Сама собиралась и сама "провожалась" в школу. И приходила из школы тоже сама, в пустой дом. Я так привыкла. Мне так было хорошо. В деревне же меня также никто не трогал. Никто не следил за тем поела я или нет. Хочешь - ешь, а не хочешь - и не надо. Никто не ограничивал меня во времени. Я могла гулять хоть до утра. А могла спать до обеда. И мне это нравилось. Была в этом какая-то свобода что ли. Но при всём при этом я не ощущала себя брошенным ребёнком, никогда не считала, что взрослым просто плевать на меня. И баба Нина никогда не лезла ко мне с расспросами, мол, как день прошёл, с кем общалась, не обидел ли кто. А мне и в голову не приходило приставать к ней со своими рассказами. Но вот что странно - она многому меня научила, не уча. О себе она никогда ничего не рассказывала, ну, кроме каких-нибудь незначительных случаев, вроде встречи с рысью. Всё, что я о ней знаю, узнавала либо от своего отца, либо из коротких фраз, брошенных невзначай то тёткой моей, то ещё кем-то. Эти фразы врезались в мою память намертво, а потом складывались сами собой в одну цельную историю. Моё детское воображение, как ни странно, даже не пыталось что-то дорисовать, домыслить - оно оставляло пустые места пустыми, чтобы потом когда-нибудь заполнить их не выдумками, а настоящими, документальными моментами. Происходило это пополнение очень и очень медленно. И до сих пор подобных пробелов много и вряд ли я успею их заполнить.

А в то лето, моё второе лето в деревне, меня взяли на покос. Но не на простой покос, на которых я бывала часто с тёткой и дядей Ваней, когда заготавливали сено для домашних бурёнок. В этот раз собралась вся деревня на колхозных лугах. Шумно, весело, суетно. Каждая семья прибыла в полном составе, а семьи не маленькие. Пришли со своими литовками, обедами, со жбанами воды, кваса, со стеклянными бутылками молока. Взрослые, дети - все косили наравне. Деревенские дети легко управлялись с косьбой. А вот я... Мне тоже дали косу, или, как её там называли, - литовку. Я с ней уже была знакома, но вот взаимопонимания мы не нашли. К тому же на лугах, которые называли еланью, жило множество грызунов с длинными носиками. И они выскакивали из-под земли и неслись чёрти куда, натыкаясь на ноги. Народ не обращал на них никакого внимания. А я орала и скакала словно коза, потому как до смерти, до обморока боялась всех грызунов и даже ежей. 

 Там же, на елани, водилось множество змей, обычных гадюк, но гадюки эти были жирными и длинными. И вот их-то я не боялась абсолютно. Более того, они мне нравились, хотелось взять их в руки, рассмотреть, погладить. Баба Нина мне рассказывала, что змея никогда просто так первая на человека не нападает. Но ужалит, если почувствует опасность. В траве же можно наступить на неё случайно и тогда укус будет нанесён молниеносно. 

Я усердно пыталась косить траву. Выходило отвратительно. Ладони горели, лицо щипало от пота и укусов насекомых, платок, который почти насильно мне повязали, сползал на глаза, литовка так и норовила то воткнуться в землю, то сбежать из моих рук. И тут я увидела нечто - живой, переливающийся комок. И только-только собралась наклониться к нему, чтобы поднять, как подлетела, словно чёрт из табакерки, рыжая лайка Белка, за ней следом её брат, пятнистый Бизон, и растащили мою находку. Когда подбежали люди, собаки уже расправились со змеями. Сделали они это так быстро и резко, что я почти и не заметила как. Видела только, что схватили они змей не за головы, а за хвосты.

- Ну, чего встала-то? Айда отдохнём да перекусим, - как ни в чём не бывало проговорила баба Нина.

- Ааа.. это?

- Чего? Змеи что ли?

-Угу.

- Их тут много. Потому все в сапогах и пришли, окромя тебя, дурынды.

- А как собаки их почуяли-то? А? И что они с ними делали? - я понемногу приходила в себя.

- А ты что ж думала, что мы собачек сюда просто так взяли, на прогулку? - рассмеялась баба Нина.

- Я и не думала.. взяли и взяли.

- Вот. Не думала. Их потому и взяли, чтоб змей ловить. Видала, как они?

- Видала.. а почему за хвост-то? Нам в школе говорили, что надо за голову, а за хвост нельзя, потому что изогнётся и укусит.

- Так собаки в школу не ходили, - веселилась баба Нина.

- Как так - за хвост?

- Как же собака-то змею за голову схватит? Змея ж её укусит, собаки ж лапами её не могут взять. А знашь как они делают? Заметила?

- Нет. Только поняла, что за хвост. А дальше не заметила.

- Они подскочили сзади, схватили змею-то за хвост, а потом резко об землю её - хлоп!. И всё. Некоторые собачки делают иначе, они треплют змею из стороны в сторону. Но это опасно - змея может куснуть. А так, как Белка с Бизоном делают - риска почти нет. Вот если замедленно смотреть, то сначала собачка хватает за хвост, а потом резко и очень сильно голову вверьх - вбок, и - со всего маху оземь! Всё. У змеи не только позвонки ломаются, но голова размозжена, и все кишки лопаются. У нас в деревне только наши Белка с Бизоном так умеют.

- Жалько змею..

- Ты, Наташка, прям как папка твой, - баба Нина улыбнулась тепло и по-доброму, что случалось редко.

- Ему тоже жалко было, да?

- Ему-то? Есшо как! У него даже кладбище было змеиное.

- Это как? Могилки что ли?

- Могилки... Что могилки, он им даже кресты ставил. Возьмёт два прутика, закопает змею-то, холмик сделает, из прутиков кресты травой свяжет да и воткнёт в холмик. Много у него таких холмиков было.

- А где он их брал, змей мёртвых?

- Так за рубахой у него и помирали.

- Что?!

- Ну, на покос мы ездили. Митька маленький ещё был. Как ты вот, даже может чуток помладшее. А шустрый был, что тебе лайки наши. А змей-то тогда намного больше было чем нынче. Митька умел их ловить лучшее всех. Как завидит кто змею на покосе, сразу Митьку кличут. Он тут как тут. Берёт рогатинку, прижимает змею возле самой головы её к земле, потом руками берёт, как вот вас в школе учили, за голову. А потом... Прям и смех, и грех! Убивать не мог их - жалко было. Он у них зубы выдирал да и за пазуху складывал.

- Зубы за пазуху? Зачем?

- Да не зубы, а змей. И носил их там ровнёхонько до заката. А потом хоронил.

- Почему до заката-то?

- А потому. К вечеру помирали змеи-то.

- Это что же получается - он вместо собак был что ли?

- Да какая разница-то - собака ли человек - людей спасали, вот и вся недолга.

- А если укусит гадюка - умрёшь?

- Да умереть-то не умрёшь, хотя, ребёнок может и умереть. Но хорошего мало. Я вот как-то давно по тропке шла да и на змею нечаянно наступила. Она меня и жульнула. Да так резко, что я сразу-то и не поняла. Думала может обо что ногу наколола или поранила. Но хорошо, что быстро поняла - увидела эту змею-то. Ранку-то надрезала чуть-чуть, а яд высосала да и выплюнула. Но нога болела. А так - ничего.

- Яд высосала? Так отравиться же могла!

- Нет, во рту-то он обезвреживается, да и не глотала же я его. А что было делать? В лесу, одна. А хошь и не в лесу - у нас больницы-то не было. Сами себе помогали.

За разговорами нашими баба Нина времени зря не теряла. Расстелила покрывальце небольшое, на него - клеёночку, на клеёночку - квас, молочко, яйцо варёное, пёрышки лука, круглый каравай, нарезанное тонкими брусочками сало, огурчики, помидорки, запечённая картошечка и соль. И все, кто приехал на покос, расстилали покрывала, доставали нехитрую еду. Маленькие "скатерти-самобранки" пристраивали плотно друг к дружке так, что образовался длинный, но не широкий общий стол, пёстрый и пахучий, с бутылками молока и кваса. Над ним носилось разномастное множество крылатых обитателей луга - от мелких мошек до довольно крупных и упитанных птиц. Люди сидели кто на предусмотрительно взятой подстилочке, а кто и просто на траве или брёвнышке. Вокруг стояли огромные сосны, а за ними и находился необъятный луг с сочной травой. Мы же оказались как бы отгороженными деревьями и от луга, и от лесной дороги. Собаки мирно растянулись в теньке, но не спали и бдительности не теряли. Они положили мордочки на вытянутые передние лапы, но ушки стояли торчком, а глаза, хоть и были прикрыты, но чутко и непрестанно следили за происходящим. Люди тихонько переговаривались, отмахивались от назойливой мошкары терпкой полынью, некоторые дремали, прикрыв лицо платком, а кое-кто всё сидел у стола и дожёвывал. В нескольких местах развели дымокуры - натащили сырой травы, гнилушек и подожгли. Но мошкара и пауты всё равно донимали. Отдых был недолгим. "Столы" убрали быстро, сообща, ловко, и над лугом вновь зазвучали, запели литовки, зашелестела падающая трава, да изредка раздавался резкий и жалобный вскрик испуганной птички, обустроившей гнездо в густой траве. 

Я с завистью смотрела как сноровисто и красиво шли косцы, как чётко и слаженно делали они взмахи. Звуки литовок сливались в один многоголосый звук, словно здесь, на лугу, в глухой тайге, выступал оркестр. Звук возникал почти у самой земли и тут же взлетал высоко-высоко и растворялся не то в облаках, не то ещё выше. Сосны тихо шумели на ветру, и мне казалось, что они аплодируют снисходительно маленьким людям, нарушающим лесной покой, но нарушающим красиво. 

Луг, или как его здесь называли - елань, находился посредине плотно стоящих деревьев. Был он большой и какой-то бесформенный. Трава, которая росла по краям, то есть ближе к лесу, была влажной, потому что из-за тени, падающей от деревьев, солнце не доставало до неё. Зато в центре трава стояла звонкая. Косили интересно. Сначала прокосили дорожку от края к центру, а потом выкосили в центре кружок. И от этого кружка пошли уже лучиками к краям. У каждого лучика - своя бригада. У каждого человека в бригаде - своя полоска. Первым шёл самый опытный. А остальные шли на некотором расстоянии друг за другом. Я шла самой последней, чтобы не тормозить остальных. Вообще, получалось очень красиво. От центра шли ровные полоски скошенной травы, словно кто-то разрезал огромный пирог на куски. Меня такой метод удивил, потому что для своих бурёнок, свои наделы, косили иначе, но тоже никогда не начинали с краёв. Косили от центра, но кругами. И скошенная трава ложилась спиралью. Наверно, птицы видели её огромной улиткой.Траву сразу не сгребали, а оставляли просохнуть, потом ворошили деревянными граблями. И только через какое-то время сгребали и скирдовали. В конце лета такие луга выглядели очень красиво, даже завораживающе - золотистые аккуратные копны, накрытые сверху рогожками, стояли ровными рядками, а вокруг зелёные сосны с редкими разноцветными крапинками лиственных деревьев, начинающих менять свой окрас. 

На меня внимания никто не обращал. И я косила как могла. Потихоньку приноровилась, и коса в землю уже не втыкалась, а проходила над ней медленно, но точно, и трава ложилась ровно, спокойно, без истерики. Правда, я сильно отстала от всех, но меня этот факт не расстраивал, я сосредоточенно смотрела под ноги, чтобы не дай бог не напороться на гнездо и вовремя отскочить и остановиться, чтобы не убить грызуна. 

Чуть поодаль от луга, на полянке, отдыхали лошади. Их распрягли, но стреножили, а особо рьяных привязали. Слепни лезли лошадям в глаза, пробираясь сквозь густые и длинные чёлки. Чтобы кровопийцы не сожрали бедных животных, их, лошадей, намазывали берёзовым дёгтем. Но слепни всё-равно лезли в глаза. Поэтому рядом  так же дымили гнилушки и сырая трава. Лошади фыркали добро и уютно. Щипали траву, иногда почему-то тихо ржали, как-будто говорили нам, что пора домой. Но только вечером, когда солнце начало садиться, мы закончили работу. Усталые, грязные и покусанные противной мошкарой, мы расселись по своим подводам и поехали к реке. Вода вечером в реке вовсе не тёплая, а холодная и жгучая. Но я с удовольствием зашла в неё не раздеваясь и нырнула.

На утро у меня болело всё тело, но сильнее всего болели руки, стёртые в кровь.