Из ненаписанного романа. Продолжение 5 10/10

Наступил сентябрь. Школа. Подруги. Домашние задания и прочие повседневности не заглушили того чувства, приобретённого мной нежданно на пыльной узкой дорожке от заброшенной деревеньки. Я думала, взрослела, ждала лето. Тётка Тая писала нам длинные и какие-то необыкновенные письма, неизменно начинающиеся "Во первых строках своего письма спешу Вам сообщить.." и заканчивающиеся "Любящая тебя сестра.." ну и поклоны супруге и поцелуи дочери.

К новому году приходила посылка с завёрнутым в газету копчёным салом в фанерном ящичке, перевязанном бечёвкой, с размытыми надписями ядовито-синего цвета, сделанными от руки. А мама моя всё сетовала, мол, могли бы ребёнку и шоколадку прислать. На что папа смущённо отводил глаза и говорил, что зимой шоколадки там купить сложно. А я крутилась возле посылки, хотя сало терпеть не могла и не ела, но наслаждалась тем запахом, который оно привезло с собой, потому что пахло сало не салом, а дымом и деревней.. К посылке положено было прикладывать письмо. А то получалось вроде как нате вам сало и отвяжитесь. В письме же сообщалось, что сало от всей души, что у них много снега, мороз и ещё куча всяких важных мелочей. Когда письмо было прочитано вслух папой или мамой, его давали мне. И я, как заправский сыщик, выискивала не столько в строках, сколько между, хоть малюсенький намёк на тайну, хоть какую-нибудь нечаянную обмолвку..., но тщетно.

Ответ всегда писал папа ровным почерком с сильным нажимом. И начинал он его также чинно "Во первых строках своего письма..". Мне нравилось это начало, нравилась общая чопорность письма, его велеречивость о сущих пустяках, его запах, его тайна, которая, как мне казалось, обязательно в нём была, просто я не умела её увидеть.

В тот год, осенью, в ноябре, мои родители решили провести свой отпуск с пользой - поехали по путёвке Новороссийск - Анапа - Геленджик - Ялта. По такому случаю из Орловки вызвали бабу Нину приглядывать за ребёнком, т.е. за мной. 

Она зашла розовощёкая, в пушистой светло-серой шали, в какой-то старомодной плюшевой штуке, больше похожей на пиджак, чем на шубу. Я бросилась к ней, прижалась крепко, уткнувшись лицом в этот уродливый наряд, пахнущий молоком, морозом и ещё чем-то до изнеможения родным и знакомым, но случайно забытым мной. А она запрокинула голову и рассмеялась. Я любила её, но, видимо, не так, как внуки любят своих бабушек, я просто любила её, потому что она была.

Жили мы дружно, а потом... А потом баба Нина закрыла плотно шторы в свою комнату, строго-настрого запретила мне заходить и даже открывать шторы и велела срочно позвать соседку. Я, ничего не понимая, выполнила всё в точности, как и просили. 

Когда соседка вышла из комнаты бабы Нины, я просто смотрела на неё и молчала.

- Не бойся. Приступ у неё. Сейчас уже лучше. Не ходи к ней пока. Попозже зайду, - пробубнила соседка и ушла.

Но я не послушалась. Я вошла.

Баба Нина моя, худенькая, маленькая, с абсолютно белой головой, со впалыми щеками и плотно закрытыми глазами терялась в небольшой кровати. Мне стало так её жаль, что я чуть не разревелась. 

- Наташка, ну чего ты? Всё хорошо. Ступай, - тихо-тихо, почти невесомо плыли слова в полутёмной комнате.

- Баба Нина, может тебе что нужно.. ты скажи... я сделаю.. покушать или попить.. или лекарство купить сходить..

- Попить подай. А лекарства все есть.

Все оставшиеся до приезда родителей дни я ухаживала за бабой Ниной. В школу не ходила - боялась оставить её одну. Сама топила печь, сама готовила какую-то еду, убирала, стирала. Жили мы в небольшом домике. Удобства на улице. Вода только холодная. Ведро под раковиной быстро наполнялось и нужно было постоянно следить, чтобы вода не полилась через край. Ещё нужно было чистить снег во дворе, кормить собаку, кошек, птиц.

Баба Нина чувствовала себя виноватой, что из-за неё ребёнку приходится пропускать школу и выполнять всю работу по дому. А когда вернулись из отпуска родители, баба Нина виновато прошептала:

- Ну, вот как вышло. Позвали за ребёнком приглядеть, а получилось, что ребёнок за мной ухаживал. Только проблемы вам создала, а помощи никакой.

Мы уговаривали её остаться у нас до лета, но она отказалась, потому что "Тайке нужна моя помощь". Ну боже мой, какая же помощь нужна здоровой тётке от больной и тщедушной старушки... Я не могла этого понять. А баба Нина мне пояснила:

- Так за скотиной ходить надо и зимой, и летом. А зимой особливо. Коровку подоить чтобы нужно в четыре утра вставать. Да и хлебушка испечь, покушать приготовить. Дел много.

- А тёть Тая на что?

- Тайка работает. Ей в медпункт к восьми утра нужно.

Я промолчала. С восьми до двенадцати просидеть в медпункте, куда если и придёт один человек в месяц, уже хорошо. Разве это тяжёлый труд? 

И она уехала. Прожила у нас до января, а потом пришло письмо, в котором тётка возмущалась "где мама". И "мама" уехала. А я не понимала тогда - почему. Мне объяснила моя мама, тогда же объяснила, и не сказала, что я маленькая и дура. Объяснила, что баба Нина живёт в семье своей дочери, что пенсию ей платят двадцать рублей в месяц, а раньше не платили - зерном выдавали. Вот баба Нина и "отрабатывает" своё "иждивенческое" проживание, потому что считает, что "сидит на шее" у дочери и зятя. И ещё мама мне рассказала, что уродливое одеяние бабы Нины называется жакет и ему "сто лет в обед".

В детстве время разноцветное и шебутное. Самый первый отрезок от нуля до десяти - самый длинный отрезок жизни. Потом время начинает ускоряться, подрастать, походка его выравнивается, взгляд постепенно фокусируется на чём-то определённом, пропуская блики, отворачиваясь от ослепительного света - время постепенно теряет разноцветную переливчатость, радостное шебуршание, кажущуюся беспечность - время приобретает походку, почерк и устремляется вертикально вверх, перепрыгивая через ступеньку, потом через две, и ступеньки эти всё незаметнее и незаметнее. Для меня время рисуется чётким графиком: от 0 до 10 - это ровная горизонтальная прямая, длинная и многоцветная, цифры стоят далеко друг от друга, а между ними множество других, почти не употребляемых в последующих отрезках, цифр. Потом, от 10 до 20. - резкая вертикальная прямая, чёткая и стремительная, по который взбираешься словно альпинист, адреналин зашкаливает, голова кружится от стремительного подъёма и предвкушения взрослости. Отрезок от 20 до 30 более спокойный, подниматься по нему становится легче, цифры сокращают расстояние между собой, меняют цвет от голубого до зелёного. А потом идёт пологая линия от 30 до 100. И далее - бесконечный луч, вертикальный и недосягаемый.

Зимой дни короткие. Время тягучее и густое. Хорошо думается, глядится за окно, ни на чём не фокусируя взгляда и не желая увидеть в белизне дня или в черноте ночи ничего. Взгляд отдыхает. Взгляд ждёт. Зима располагает к медленным уютным разговорам. Огонь в небольшой печурке, поющий и сбегающий в темноту, тёплая спина печки, мягкая козья шаль, овечьи носки и горячее молоко с мёдом.

- Пап, а расскажи мне про своего деда. 

- Про которого?

- Ну, про того, что на вениках летать тебе посоветовал.

- Нет, что ты! Он не советовал, - папа улыбнулся.

- Ну расскажи, пожалуйста.

- Он тебе уже сто раз рассказывал, - в комнату вошла мама. Ей повторяющиеся рассказы отца не нравились и даже раздражали... непонятно почему.

- Ну и что! А мне интересно.

Папка покосился на маму и тихонько начал рассказ:

- Дед мой, Степан, матушкин отец, шутник был ещё тот. Высокий, светловолосый, глаза голубые. Он, кстати, меня многому научил. Вот всё, что умею - это он научил.

Жили они, дедушка и бабушка, недалеко от нас. Дед постоянно что-то мастерил. А я постоянно что-то выдумывал. И вот захотелось мне однажды полететь. Смотрю на птиц - летают, крыльями машут - хорошо им! И мне хочется так. Что делать? Ну, ясное дело - крылья нужны. И тут возникла проблема - где их взять. По двору гуси да куры шастали. У кур перья маленькие, жиденькие. Другое дело - гусиные. У них перо так перо. Решил я у гусок перьев позаимствовать. Ну и давай гоняться за ними да перья выдирать. Гуси орут, шипят. На шум матушка прибежала. Отругала меня. Шуганула так, что я сломя голову от неё сбежал да и в бане спрятался. 

Сижу. Грущу. Не получится с гусиным пером. Глядь - а на стенке веники висят - пушистые, толстые - чем не крылья... Побежал к деду советоваться, потому как уговор такой был - если что задумаю - сначала спросить у деда, чтоб не вышло как с кудрями у брата моего двоюродного, тоже Митьки.

Митька кудри хотел. Всё завидовал мне, мол, у тебя кудри и я хочу. А мне что ж, жалко што ли. Я решил помочь:

- Ты волосы кудрявые хотел? 

- Хотел. У тебя кудлявые. И я хочу, - братец картавил.

- Давай, пошли во двор. Не, лучше в загон. К корове. 

- Зачем к колове? 

- А там какашки её соберём и тебе на голову намажем. Будешь, знаешь какой кудрявый! 

- Не хочу я коловьи какашки на голову, они воняют - гундосил тёзка.

- Да ты потерпи! Видишь, какая трава под ними кудрявая становится! И волосы у тебя тоже кудрявыми будут.

- Точно? Не влёшь?- братец засумливался.

- Не, не вру. Только надо тебя налысо ещё побрить. 

- Зачем блить меня? Я не хочу.

- А по-другому никак. Мы их побреем, намажем коровьими какушками, а они начнут расти, упрутся и закучерявятся.

- Ладно. Давай. Блей и мажь. 

Нашёл я бритву, обрил брата, намазал целебной жижей. Отошёл в сторонку - пригляделся. Чего-то не хватало. Ага! Платок нужен. Выудили из сундука самый нарядный платок тётки Анюты и повязали многострадальную голову. Сидели, ждали долго... пока не пришла мама братца...

      Влетело мне по-серьёзному. Матушка отходила ухватом будь здоров как. А дед сказал:

-Ты, Митенька, как чего удумаешь - у меня спроси. Я посоветую. Волосы-то долго отрастают. Это надо полгода ходить, не меньше. 

         Вот теперь и бежал к мудрому деду за советом. Дед сидел на лавке и курил цигарку. Увидев меня, приподнял мохнатую бровь, задавил в усах улыбку:

- Что ты, внучек, придумал? Говори - вместе покумекаем. 

- Дед! А если веники к рукам привязать - полетишь? 

- Конечно! Ещё как полетишь! Как птица полетишь. Только руками махай посильнее,- хитро посоветовал дедуля..

     Я стремглав бросился в баню, схватил два самых больших веника, нашёл бечёвку и стал усердно приматывать "крылья" к рукам. Окончив приготовления, проверил работу на прочность, подёргав веники. Крепко сидели. Вышел во двор и со всей дури начал размахивать руками, подпрыгивать, разбегаться, но всё тщетно - ни на сантиметр от земли не оторвался. 

     Задумался. Если не получается с земли, то надо залезть повыше. Пошёл к деду, уточнил, прав ли, и, получив одобрение, побежал к огромному колхозному амбару, который стоял на краю деревни. По пути орал во всё горло:

- Приходите все к амбару! Я летать буду!

  К амбару прибежали все деревенские мальчишки, некоторые девчонки и немногие взрослые. Залез на крышу, подошёл к самому краю и гордо глянул на толпу внизу. Потом задрал голову, закрыл глаза и... сиганул вниз, отчаянно размахивая вениками. 

     Лечили меня долго. Там, внизу, лежали доски с гвоздями, плуг, грабли и всякая всячина. Обиженно упрекал деда:

- Ага, а ты меня обманул. Сказал, что полечу, а я вон как.

 Дед нахмурил брови, усмехнулся:

- Митька, так ты сколько веников привязал?

- Два. 

- Вот. А надо было - четыре. По два на руку. Вот тогда бы точно полетел!

- Дурак твой дед. И ты не умный, - в сердцах сказала мама по окончании рассказа.

- Почему дурак-то? - совсем по-мальчишески обиделся папа.

- А кто ж ещё? Насоветовал. А если б ты разбился. Сколько лет-то тебе было? Маленький же ещё.

- В школу не ходил. Лет пять, наверно. А дед.. да шут его знает. Вообще-то он меня любил. Вот если бы сказал, что не полечу, я б ведь не успокоился. Матушка не зря меня своебышным называла. Придумал бы ещё чего, а деда бы уже не стал спрашивать. А мало ли что мне в голову могло прийти. Ну, а так дед в курсе был всех моих задумок. Ну, повредился немного, зато больше не пробовал летать. Всё правильно дед сделал. Между прочим, он меня думать учил, а не чужим умом жить.

- Ну, ну...а если бы покалечился, - не унималась мама.

- Да сильно бы не покалечился. Колхозный амбар не такой уж и высокий был. Да и трава там росла. Кто ж знал, что в траве в этой плуги да борона брошены, да ещё и доски с гвоздями.

Я, разинув рот, слушала беззлобную перебранку родителей. И никак не могла для себя решить - дурак был дед или нет. Так и не придя ни к одному из ответов, решила прекратить бесполезный спор:

- А другой?

- Что - другой? - папа растерянно смотрел на меня, не понимая о чём говорю.

- Ну, у тебя ж два деда было - два. Про другого расскажи.

- Ааа... дед Никита..., он злой был. Точнее, болел он.., - папка как-то неуверенно говорил.

- Да сумасшедший он был. Так и скажи ребёнку, - на ходу бросила через плечо мама и вышла из комнаты. 

- Правда?

- Ну... правда. Только он же не сразу таким стал. А потом. Помню, всё сидел на табуреточке. Стол себе соорудит из досок, табуреточку поставит. На столе разложит папиросы, ещё чего-нибудь - сидит и торгует.

- Зачем? Магазин такой у него был что ли?

-Да какой магазин... папиросы - то не папиросы. Он из чего попало накрутит трубочек, камешки всякие да щепочки насобирает да разложит на столе - вроде как товар.

- Правда сумасшедший, да?

- Да. Бабу Нину всё пытался побить, невестку свою. Она мужу, сыну его Сергею, не говорила, потому как если тот узнает - отлупит тятьку своего вожжами. А ей жалко было.

- А почему так случилось-то, пап?

- Ну, потому...Много пережил он, много потерял. Жена его, бабушка моя, рано умерла. Красивая была. Рассказывали, нарядится в соболя, перстни на каждый палец нацепит и айда по деревне ходить. А деревня-то тогда только строилась. Грязь везде, москит, а она в сапожках на каблучке, в шубе соболиной до пола да вся в перстнях и серёжках да бусах... Быстро померла. Не смогла выжить в таких условиях. Матушка рассказывала, что по хозяйству ничего не умела, ручки беленькие, пальчики тонкие и сама словно былинка, а волосы густые, чёрные. 

- А как её звали, пап?

- Я не помню.. не помню. 

- Получается, что были они богатыми, раз столько у неё всего.. А кем она работала?

- Так не работала она. Она сыновьями занималась..

- Чего ими заниматься-то? Отвела в детский сад, потом в школу с продлёнкой. А на лето - дачи детские или пионерский лагерь.

- Вот ты вроде не глупая девочка, но иногда прям дура дурой. Ну какая продлёнка, какой пионерский лагерь? Какой детский сад и дачи? Это ж кода было-то!

- Ой... и правда. Это ж, наверно, ещё до революции было, да?

- Конечно. Вот она и домом управляла, и детей обучала. 

- А как это - домом управляла?

- Ну, как... вот, например, тебе мама говорит сделать то-то и то-то. Ты делаешь. А сама бы не догадалась что сейчас необходимо делать. Так и она. Только не одному человеку, а нескольким. Поняла?

- Ага. И зачем же они в деревню поехали?

- Так сама ж сказала - революция. Смена власти. 

- И что? Им-то чего? 

- Как это - чего.. ты подумай головой-то своей. Что тогда было?

- Так что было - отбирали у богатеев всё лишнее и раздавали народу.

- Угу. Ну, ладно, пусть так. А богатеев-то куда?

- А куда?

- В никуда. Где Макар телят не пас - туда.

- В тюрьму что ли?

- Можно и туда, можно и дальше.

Я замолчала на несколько минут. Пыталась сложить в голове два и два. Не получалось. И вдруг, словно вспомнив что-то очень важное, встрепенулась и радостно, даже с вызовом, крикнула:

- Так надо было к Ленину идти. Он бы всё по справедливости сделал!

Папка оторопел от такого поворота разговора. Он стоял бледный, с широко раскрытыми глазами, застывший на глубоком вдохе, будто выдохнуть не мог. Потом, придя в себя, в запальчивости произнёс:

- Да какая к чёрту справедливость! Обыкновенная борьба за власть!

И тут влетела мама:

- Ну-ка, прекрати ребёнку мозг засорять! Думай своей башкой кому и что ты говоришь!

Папка хотел было что-то возразить, уже даже набрал воздуха, чтобы выплюнуть его с какими-то страшными словами, но вдруг сник, улыбнулся виновато:

- Прости. Да, погорячился я. Конечно, надо было к Ленину.

Для меня эти последние его слова с извинениями были пустым звуком. А вот выкрикнутая фраза про борьбу за власть засела в мозгу моём занозой. На несколько лет я перестала приставать с отцу с расспросами о моём деде, прадеде... Я просто думала, наблюдала и ждала. Ждала, когда отец расскажет мне всё сам, ждала, когда мой мозг переварит услышанное, сопоставит и сам выдаст мне ответ. Мой ответ.

***

Первое моё лето в деревне не прошло бесследно. Помимо бурлящих мыслей приобрела и вполне себе бытовые убеждения. Если отца до недавнего времени пытала вопросами о тайне, то маме досталась более меркантильная просьба, а порой и требование. Я училась готовить. Мама кулинар не ахти какой, но всё-таки.. К приезду бабы Нины я вполне грамотно могла приготовить борщ, испечь блины, и даже состряпать простенький тортик. Но, как говорится, лиха беда начало. Осваивая мамины рецепты, потихоньку увлеклась приготовлением пищи и уже самостоятельно выискивала и, перепортив кучу продуктов, в итоге воплощала в жизнь кулебяки, пироги, салаты, котлеты и множество всяких хитрых вкусностей, которые на поверку оказывались вовсе не хитрыми. В перерывах между кулинарными опытами училась кроить и шить. Мама очень снисходительно отнеслась к моим увлечениям, влекущим, в общем-то, немалые убытки, ибо и ткань частенько улетала в печку, испорченная непослушными ножницами или слишком неповоротливой и своевольной швейной машинкой. Но труды мои и усердие не прошли напрасно, и к пятому классу я смогла сама, по собственным выкройкам смастрячить себе не только юбки, трусы и прочие мелочи, но и зимнее пальто из старого маминого и моей детской каракулевой шубки. 

В минуты отчаяния, когда ничего не получалось и хотелось зашвырнуть подальше и ножницы, и тряпки, и старую скрипучую машинку "Подольск", я вспоминала Надьку, как она в любую погоду топала ни свет ни заря на утреннюю дойку в холодный коровник или в кишащее мошкарой поле. И мне становилось стыдно.

Странно, что мы с ней не переписывались. Нам даже мысль такая в головы не приходила. Мы встречались через год словно через день. Будто вот вчера вечером расстались, а сегодня наступил новый, следующий день. Это приезжая в город из деревни, мои школьные подружки с воплями радости лезли обниматься и целоваться, визжали, осматривали меня, говорили кучу комплиментов, тараторили о своих новостях. С Надькой всё было иначе. Я приезжала через год, заходила к ней, говорила "привет" и мы продолжали наш прошлогодний разговор. Никаких восторгов, никаких вопросов и уж тем более комплиментов. Новости рассказывались постепенно, да и то не в лоб, а если придётся к слову. Мне нравилось просто заходить к ним домой, садиться на широкую лавку спиной к окнам, лицом к двери, молчать, рассматривать незамысловатый быт, ощущать босыми ногами жёсткие домотканые половички, слушать любимую Надькину песенку про Манжерок и то, как Надька громко и фальшиво подпевает, почти заглушая пластинку. Нравилось смотреть как Надька ловко управляется с домашними делами. А ещё меня поражало их сходство. Надька была точной копией своей матери. А старший брат её - точной копией отца. Когда удавалось застать всю семью в сборе, я пристально, но незаметно для них, разглядывала их лица, искала хоть какие-то различия, но кроме возраста ничего не могла отыскать. И было мне удивительно и даже немного фантастично - потому что представлялось, что предо мной не четыре разных человека, а два - Надька и Вовка, только из разных временных промежутков - подростки и взрослые. От такой мысли иногда начинала смеяться, что вызывало удивление и даже недоумение и у родителей, и у моих друзей, но за время общения со мной они потихоньку привыкали к странностям городской бабынининой внучки. 

Мы по-прежнему гуляли допоздна, по-прежнему вели размеренные беседы. Иногда, если шёл дождь, а родители уезжали то в райцентр, то в поле, Надька разрешала нам заходить к ним домой. Тогда мы осторожно снимали обувь ещё в сенях, на носочках проходили к дальнюю комнату, чтобы не разбудить спящего на печке маленького Серёжу. Надька ставила свою любимую пластинку, а мы, рассевшись кто куда, разговаривали тихо и мало. Было хорошо просто вот так сидеть, слушать шёпот пластинки, смотреть на неваляшек, слоников, статуэтки, стоящие на комоде, аккуратно застеленном сплетённой из толстых белых ниток салфеткой. Комнатка была маленькой и уютной. Пахло хмелем и смесью трав. Уходить не хотелось.

Иногда мальчишки спрашивали у Надьки разрешения пощелкать семечки. И она разрешала. Я испытала шок, когда впервые увидела как пацаны без зазрения совести сплёвывают шелуху прямо на пол, а Надька и ухом не ведёт. Для меня это было дико. Для них - нормально. И не потому что они такие неряхи и не уважают чужой труд, а потому что так делали все. И потом, перед уходом, мальчишки брали веник, совок и тщательно выметали всё до последней соринки. Им просто неудобно было складывать кожуру на газетку, им привычнее и, главное, вкуснее было выплёвывать на пол, на землю... Кстати, даже на улице, сидя на лавке и лузгая семки, они, эти мальчишки, уходя, убирали за собой весь мусор.

 Такие простые и настоящие мальчики и девочки, с самого детства приученные к тяжёлому труду, в десять - двенадцать лет управляющиеся легко с комбайнами, доильными аппаратами, косилками, сеялками и прочим, и прочим.., немногословные, но много понимающие, знающие чётко чего они хотят и что будут делать завтра, послезавтра, через год.., беззлобные абсолютно, умеющие терпеть, верить, любить.

Научиться этому, конечно же, невозможно, но понять и хотя бы попытаться - вполне.

В детстве, до определённого момента, я спешила куда-то: то хотелось чтобы быстрее наступило лето, то новогодние праздники, а то желание было более масштабным - хотелось быстрее стать взрослой. И если желание стать взрослой, хоть и не скорее, но исполнялось, то, повзрослев, ни за какие коврижки в детство тебя не пустят и мечта останется мечтой. Моё знакомство с деревенскими ребятам имело две стороны: с одной - я начала многое видеть и понимать, но с другой - детство моё закончилось быстрее. 

Учебный год пролетел. Не смотря на мои настойчивые просьбы отправить меня в деревню одну, за мной приехала тётка Тайка. Я её не любила. Совсем не любила и родной не считала. Почему? В то время не задумывалась, а потом поняла - она терпеть не могла мою маму, говорила про неё с каким-то скрытым злом за глаза, а в глаза улыбалась и болтала с мамой словно с лучшей подружкой. Многое мне не рассказывали, но дети очень чуткие и наблюдательные. Да, многое не могут объяснить, но многое и чувствуют, и понимают. 

И в самолёте, и в молоковзке мы с тёткой почти не общались. Я терпела её по необходимости, а зачем она приехала - меня не интересовало. Думаю, что бабе Нине просто было тяжело преодолевать столь сложный и непредсказуемый путь.

С каким-то потаённым трепетом я подошла к голубым высоким воротам. Медленно, на вдохе, повернула ручку-кольцо, улыбнулась клацнувшей щеколде, почти невесомо прошмыгнула по деревянному настилу к высокому крыльцу, задыхаясь от предвкушений, взбежала вверх по тёплым ступенькам, сбросив обувь нетерпеливым движением, открыла одну дверь, другую и.. превратилась в соляной столб - русской печки не было. Кухня стала казаться больше, но безлице и глухо. Остались лавки вдоль стен, стол перед ними, два окна с цветастыми шторками, и появилась самая обычная печка, такую я и дома лицезрела каждый день. Ухваты, лопатки, чугунки - всё исчезло... А я расплакалась безудержно, горько и молча.

- Ну, чего встала-то? Проходи уже. Баушка тебя заждалась, - тётка раздражённо подтолкнула меня в спину.

 Баба Нина лежала на своей узкой, с облезлыми спинками, кровати бледная, худенькая, маленькая.

- Вот, Наташка, приболела немного, - словно извиняясь прошелестела старушка.

Я бросилась к ней, обняла, поцеловала в удивительные её щёчки. Запах от бабы Нины шёл такой родной - тут и хлеб, и земляника, и парное молоко, и выстиранные в речке вещи, и выветренный платок...

А она, не привыкшая к подобным нежностям, всё хлопала сухенькой рукой по моей спине и виновато приговаривала:

- Ну, будя, будя тебе, задушишь, - и улыбалась, и слёзы прятала.

А вечером поднялась, засуетилась по хозяйству - как же, внучку встретить надо как положено. 

Брат встретил меня равнодушным кивком. Зато дядя Ваня, седьмая вода на киселе, искренне обрадовался, разулыбался и дурашливо пропел "Дядя Ваня хороший и пригожий, дядя Ваня на всех чертей похожий". Я расхохоталась сквозь слёзы, улыбнулась баба Нина, раздражённо фыркнула тётка. 

Привет, деревня, я приехала.

Появился телевизор. Ногастый, квадратный, стоял в углу важно и отстранённо, с белоснежной, вязанной крючком салфеткой на полированной башке.

Появилась Дуська. Белобрысая, ротастая, похожая на недоросшую лосиху, молодая и дебёлая. Передвигалась широченными шагами, стопы ставила косолапо-утвердительно и несдержанно. Говорила "гхе", была простодыра и глупа. Но незлобливая и несчастная. Дуська жила в самой крайней комнате и была женой брата. Носила платья бабские ниже колена. С Дуськой мы контакта не нашли. Девкой она оказалась вспыльчивой, абсолютно не понимающей меня (впрочем, и я её не понимала). Мне её было жаль и очень хотелось пнуть под зад. Но сделать это не представлялось никакой возможности, потому что Дуська при малейшем поводе и без него начинала голосить и неслась к мужу своему через всю деревню простоволосой, что, по её мнению, замужней даме было не по статусу, жаловалась громко и отчаянно, тащила мужа к обидчику для разборок и удовлетворённо кивала головой на каждое мужнино слово. Напоминала мне Табаки Киплинга. Иногда, от нечего делать  я её задирала. Дуська плакала, бежала, жаловалась. Приходил брат и пытался заняться воспитательной работой. 

Но однажды, после очередной Дуськиной истерики, баба Нина позвала меня:

- Ну-ка, сядь-ка вот сюды, на лавочку. Удобно тебе? Ну и ладно. Слушай, чего расскажу... В деревне одной, маленькой, почти разъехавшейся, жила девочка. Были у неё мама и папа. Мама заболела да и померла. А папа, папа был очень старенький, глухой, наполовину парализованный. Кушать не всегда у них было. Девочка в школу перестала ходить - не в чем было. Не знаю что и случилось бы с ней. Но вот познакомилась она со взрослым парнем. А парень-то и полюбил её. Пришёл к родителям да и говорит, мол, давайте собирайтесь да поезжайте сватать мне невесту. Родители поехали. А как не поехать? Парень взрослый, уж под тридцать лет, а всё не женился. Ну, вот приехали. Смотрят, а дом-то покосился, крыша прохудилась, окна потрескались. Во дворе беспорядок. Зашли в дом. Там старик лежит на кровати. Грязный, обросший. Девушка за ним ухаживает. Молоденькая, беленькая. Худенькая и дикая. Ну, они к старику-то обращаются, мол, вот, приехали дочь вашу сватать. А старик глухой, что тебе пенёк. Ничорта не понимает. Тогда они к девушке стали обращаться, мол, согласна за такого-то замуж пойти. Ну, в общем. сосватали да и увезли её сразу с собой. Дома баню затопили, отмыли девчонку-то, накормили, спать уложили. А на утро-то мать парня и говорит, давай паспорт, пойдём в сельсовет заявление подавать да прописать тебя надо. А девчонка в слёзы - нет у меня паспорта. Да и подаёт свидетельство о рождении. Смотрит мать и волосы у неё дыбом встают. Она к сыну, мол, что ты, сынок, натворил? Ей же четырнадцать лет. Сын так и сел. Девчонка-то ему сказала, что ей восемнадцать. А выглядела на все двадцать. Рослая такая девка-то. Ну, мать хотела назад её отвезти, к отцу. Да потом пожалела. Пропала бы там девка. Вот и живут. Никому не сказывают, что девочке всего-то годков. Ну, подрастёт, так и распишутся. А Тайка-то её прописала к нам. Так что ты, Наташка, Дуську не тронь. Сирота она при живом отце. И так ей не сладко, а тут ты ещё. Не тронь. Вот нет её для тебя и всё. Вижу, что не по нраву вы друг дружке. Так и ходите разными дорожками - места много.

И я пошла там, где Дуська пойти не могла.