Из ненаписанного романа. Продолжение 4 10/10

Я лежала с закрытыми глазами и понимала, а точнее, чувствовала, что на меня кто-то смотрит. Здесь, совсем рядом со мной, кто-то тихонько дышит и смотрит. Осторожно, сквозь ресницы, быстро взглянула - тут же широко распахнула глаза и с криком "Папка!" бросилась на шею сидящему на кровати и нежно смотревшему на меня сонную отцу. Я очень соскучилась. Ещё совсем рано, в комнатах тихо, прохладно, свежо. Папка приехал ночью. Через час-два все проснутся. А пока мы вдвоём сидели на кровати и тихонько разговаривали.

Конечно, он спрашивал как я тут поживаю, что интересного со мной приключилось. А я взахлёб, горячим шёпотом выкладывала ему все свои тайны. Папка слушал внимательно, улыбался, гладил меня по голове и время от времени ласково приговаривал "Ты ж моя красавица". Так и просекретничали мы с ним до завтрака. За окном давно уже прогнали стадо, баба Нина гремела на кухне ухватами да сковородками, петухи в который раз принялись горланить во всю дурь, а мы всё шептались и шептались.

- Ну, Митька, ступайте-ка вы завтракать. Успеете ещё побалакать. Давайте, умываться и за стол. Я там скороварочки вам сготовила, - с улыбкой проговорила баба Нина и хитро подмигнула папке.

- Пап, а пап, что это за скороварочка?

- Ааа..., это в войну был случай. С продуктами тяжеловато было. И когда удавалось разжиться крупой, да маслице сэкономить - радовались. А матушка-то, баба Нина твоя, старалась нас повкусней да посытней накормить. И вот как-то утром разбудила она нас громким радостным восклицанием "Вставайте, ребятишки, я вас сейчас скороварочкой накормлю". И достаёт чугунок с кашей из печи ухватом, а сама на нас всё поглядывает, маленькие мы были, могли куда не следует влезть. Ну и не доглядела, неловко видно ухват-то пристроила к чугунку, он и перевернулся прям в руках у матушки, и вся каша на пол, - сквозь смех рассказал папка.

- И что?

- Ну, а что... Матушка-то свою любимую присказку в ход пустила, про самару, потом все притихли, ну а после дружно рассмеялись. И всё хохотали "Хороша получилась скороварочка, вкусная".

- А что ж вы смеялись-то? Голодные ж остались...

- Да покушали чего-то, я уж и не помню, а скороварочку помню. Смеялись. спрашиваешь. почему... Не знаю, смешно вдруг стало и весело.

- Я бы, наверно, заплакала..

- Ой, дочурка, если б каждый раз, когда что случалось, плакали, мы б и не выжили. Ладно. Пойдём за стол. Скороварочки отведаем. Столько лет её ждал. Дождался наконец. И мы рассмеялись.

После завтрака я и папка натаскали воды, истопили баню. Баба Нина наготовила всяких вкусностей, напекла пирогов, достала баночки с маленькими груздочками и маслятами. А я вычистила весь дом так, что он засверкал, потом сбегала за огороды и набрала полную миску земляники - для папки.

Вечером накрыли стол праздничный, на белую скатерть, с выбитым по краям рисунком, наставили салаты и закуски. Папа фрукты привёз, конфеты, колбасу дорогущую и много ещё чего. Ну и про подарки не забыл. Тётке, то есть своей старшей сестре, жилетку подарил и большой платок с кистями, племяннику своему - пластинки разные, дяде Ване - рубашку, а маме своей - халат привёз тёплый, с крупными цветами, и втихаря хотел ей денежку отдать, да она отказалась, замахала руками "что-ты, что ты, зачем мне деньги. Тайке отдай" и не взяла. А мне - большущую шоколадку "Алёнка".

Сидели мы все за столом, кушали, разговаривали. И тут я, осмелев, спросила:

- А правда, что у вас батраки были?

За столом враз все замолкли. И такая тишина наступила... Оглохнуть можно.

Первой опомнилась тётка моя:

- Не батраки, а работники. И не у нас. А вон, у баушки спроси своей, как они жили. Были, были работники. И работали с утра допоздна вместе вон с баушкиными родителями. И жили хорошо, всё у них было.

- А нам в школе говорили, что... - начала было я, но тётка быстро мне рот заткнула:

- А ты слушай больше, что тебе в школе-то говорят. Хорошо жили, кто работал да не пил. А кто лентяйничал да жрал водку словно свинья тюрю, тот плохо жил, и...

Но тут неожиданно громким и чистым, без всякого шелеста голосом баба Нина категорично отрубила:

- Ну! Будет ребёнку мозг засорять. Хватит! Ничего не было. Слышь, Наташка? А в школе плохому не научат. Слушай учителей да родителей. И всё. На этом праздник окончен. Спать ложитесь.

Поднялась из-за стола тяжело, будто на плечах у неё ноша непосильная, опёрлась кулаками на столешницу, оглядела всех медленно и ушла. Я сидела разинув рот. Вот это да! Ничего себе у меня баба Нина...

- Пап, а пап..., - я дёрнула за рукав опешившего отца.

- Ну, чего тебе? - папка всё глядел и глядел вслед бабе Нине.

- А правда, что..- не унималась я.

- Тебе сказано - спать. Вот и ступай спать. Видишь, как ты бабушку расстроила.

- Ну почему? Что я такого спросила...

- Потом расскажу. Когда подрастёшь.

- А я уже

- Что - уже?

- Подросла я, папа!

- Ладно. Пойдём прогуляемся. Вроде нормально всё...

- А что ненормального могло быть-то, а?

- Да бабушка болеет же, у неё..

- Сердце больное, да?

- Нет. Не сердце... Эпилепсия у неё.

- Что это такое?

- Болезнь такая. Теряет человек сознание, судороги по всему телу, падает... может и расшибиться, и язык запасть может. Страшная штука.

- Это она такой родилась?

- Нет. Родилась она здоровой. И в молодости была очень красивой.

- А на всех фотокарточках она старенькая.

- Пойдём погуляем...

Мы вышли за ворота. Яркая, круглая луна. Тишина. Только изредка гавкали собаки. Мы шли по пустой улице и папка тихонько рассказывал:

- Баба Нина родилась не здесь. Родилась она в селе Плоское. Мама её, твоя прабабушка, а моя бабушка, была чистокровной башкиркой. Я её хорошо помню. Прожила она сто семнадцать лет. Папа - русский. Звали его Степаном, фамилия - Давыдов. Жили они и правда хорошо. Но сколько я ни просил её рассказать подробно - молчит. Говорит только, что они малороссы, переселились в Плоское в самом начале века, а году в девятнадцатом уехали глубже в Сибирь. У бабы Нины есть сестра-близняшка. Здесь живёт. Но они редко встречаются. И ещё одна сестра здесь же. В соседнем доме. Ты её должна знать.

- Баба Феня? Сестра? А мне не говорили..

- Ну, тебе какая разница-то.. Правда всё, и работники были, и сами они работали много и трудно, и богатые были. А вот про отца своего, про деда твоего, я знаю куда больше.

- А расскажешь?

- Расскажу обязательно, только не сегодня. Поздно уже да и что-то расстроился я немного. Пойдём домой. А завтра мы с тобой в одну деревню сходим. Недалеко, километров пять - шесть. Ты же сможешь пройти?

- Конечно! Мы с бабой Ниной и дальше ходили.

- Скажи, а ты что-нибудь слышала про моего брата Ивана?

- Ой, пап... слышала.. я тут такое натворила... В амбаре нашла случайно на стене два портрета. Большие, под стеклом, в рамочках. Один какой-то прям дамы. Красивая... ужас какая красивая. Волосы густые-прегустые, а глаза... прям вот глядит сквозь тебя. И одета она так странно... Платье, как у цариц в сказках... А второй ещё страннее. Он, пап, висел лицом к стене. Я его повернула да и обомлела вся. На нём молодой, красивый, в военной форме... Ну..., я подумала, чего такая красота в амбаре пылится. Принесла их домой, на стенку повесила. Вот. А потом.., потом баба Нина зашла и прям перед ней этот портрет военного. А она так взглянула и... и заплакала, и ушла молча. Молча заплакала. Слёзы покатились и всё. А потом они с тёткой в комнату ушли и меня не пускали.

- Ох, Наташка, Наташка... , но ты же не знала.., - папа расстроился очень,- Красавица эта - баба Нина твоя собственной персоной. И это действительно портрет, нарисованный. А вот военный..., Наташка, твой дядя родной, мой брат, бабы Нины сынок. Звали его Иваном. Был он очень добрый. А ростом два метра десять сантиметров. Кулак - два моих. Сильный был. Тихий. Корове рога свернул нечаянно, когда та забодать его решила да к забору и прижала. А он ухватился за рога, держит и кричит - мама, мама, уберите корову. Мама прибегает, а коровы-то и нет. Ванька стоит спиной к плетню с закрытыми глазами, орёт, а в руках по рогу. Ему лет, примерно, как тебе сейчас, было. А когда подрос - мишку двухлетку один с телеги в амбар затащил. На спор. За мешок пшеницы. Потом взвалил на плечо мешок и домой пошёл - матушку обрадовать, тогда голодно было. А годков-то - всего ничего. Помню, матушка-то у него спрашивает: "Вань, вон пацаны-то дерутся, ты б разнял. Что ж ты не идёшь?" А он отвечает, мол, боюсь силу не рассчитать и убить. Про таких, как Ваня, говорят - быка кулаком с ног сбивает. А когда время пришло, в армию его призвали. В кремлёвские войска. Видела, у мавзолея стоят на карауле? Вот, и Ваня там стоял. Но это потом. А сначала Берию охранял. В личной его охране был. И вот какая-то заварушка произошла. Ваню ранили тяжело. Положили в госпиталь, отняли треть лёгкого, подлечили и опять в строй. Только теперь в караул у мавзолея. А сапожки-то на тонюсенькой подошве, шинэлка продувается, зима, стой и не шелохнись, а Ванечка-то после ранения... Заболел он. Положили опять в госпиталь. Ещё кусок лёгкого отняли, да только не помогло, болезнь дальше корни уже пустила. И отправили Ваню домой, умирать. Бледный воротился, худой. Всё лежал на железной кровати в доме. А перед самой смертью попросил меня вынести его на улицу. Солнышко, говорит, увидеть хочу. Вынес его вместе с койкой. Ваня как пушинка лёгкий был, всё болезнь сожрала. Помню, лежит во дворе, глядит на солнце, улыбается, потом говорит - Митька, если есть тот свет - я обязательно к тебе приду и скажу. А если не приду - значит нет там ничего. Матушка-то очень тяжело переносила и болезнь, и смерть его. Фотокарточку под стекло да на стенку. Ходила, смотрела и плакала целыми днями и ночами. Тайка и убрала фотокарточку в амбар. Тогда матушка стала в амбаре пропадать. Пойдёт бывало за мукой, за солью или ещё что понадобится ей, да и остановится перед фотокарточкой и стоит, и плачет... Тайка отругала её, а портрет отвернула лицом к стене. Вот какая история, значит.

- А я его в дом... я ж не знала..

- Да не виновата ты ни в чём.

- Пап, а мне ещё про Тоню и Наташу девочки рассказывали...

- Да, были у меня сестрички. Тоня - самая младшая. Младенцем умерла. А вот Наташа - семь лет прожила. Умненькая была, учиться любила. В школу всё бегала лет с пяти. Прибежит да и сядет тихонько в уголочке. Её сначала выгоняли. А потом престали. Она в уме любые цифры перемножала.

- А почему они умерли?

- Война была, голод. Заболели они. А врачей у нас не было. Мы тогда в другой деревне жили. Там и фельдшера не было. Да тогда много детей умерло. А Тайка-то после пошла на фельдшера учиться.

- А где вы раньше жили?

- Недалеко. Теперь той деревни и нет почти. Осталась одна бабушка да дедок.

- Мне Надя рассказывала, что их деревня вся разъехалась.

- Много деревень разъехалось. Много народу погибло. Ох, что-то мы с тобой на ночь глядя разговоры какие завели. Пойдём спать. Может Ваня приснится. Обещал же... До сих пор не пришёл. Значит нет там ничего..

- Пап, так может ещё придёт...

- Может и придёт. Подожду, помирать рано. Вон - ты у меня егоза какая выросла.

Мы тихонько пробрались каждый к своей кровати, чтоб никого не потревожить. И я долго не могла уснуть. Всё думала и думала... о Наташе, Тоне, об Иване. И стоял у меня перед глазами портрет необыкновенно красивой девушки с царственной осанкой, с гордым и независимым взором, с густыми смоляными волосами, уложенными в причудливую причёску, и в платье "как у цариц".

С утра в доме непривычно шумно. Обычно гремели ухваты, чугунки..., но утреннюю их прелюдию перекрывали голоса взбудораженные, горячие. О чём-то спорили. Один голос - моего папки, а второй - не понять чей. Потихоньку выбравшись из-под одеяла, аккуратненько прокралась к кухонному дверному проёму и через малюсенькую щёлку между двух портьер заглянула. В кухне только папка и баба Нина. Но голос, голос у неё иной, громкий, недовольный, даже властный...

-Нечего туда ребёнка водить. И незачем всякой дурью ей голову забивать!

- Мам, да времена те давно прошли. Можно и рассказать ей всё. Она же смышлёная девочка, никому болтать не станет.

- Она-то смышлёная. А вот ты, Митька, полный дурак!

- Мам, да ты что...

- А ты подумал, каково ей будет житься-то после? А? Это ж не каждый взрослый переосмыслить может.

- А если ей чужие расскажут, да исказят всё? Лучше будет?

- Ой, не знаю я... Может ты и прав. Но жалко девчонку-то. Ты давай так, сильно-то не увлекайся. Расскажи как было. Не рассуждай. Факты ей расскажи, а там пусть своей головой кумекает, а не твои мысли повторяет. Понял?

- Да понял я, понял.. Ладно. Пойду будить.

Я опрометью кинулась в спальню и постаралась тихонько, чтоб не скрипнула панцирная сетка, залезть под одеяло. Закрыла глаза - сплю.

- Вставай, соня. Не забыла, куда мы собрались с тобой?

Идти по деревне за руку с папкой было приятно. Все, кто встречался нам, останавливались, здоровались, спрашивали отца как поживает, некоторые, что постарше, удивлялись "какой же ты стал городской да важный". И про меня что-то приятное говорили. Но днём, к счастью, народу в деревне мало, все трудились в поле, на ферме, а кто и технику ремонтировал. Мы прошли через всю деревню, перебрались по мостику на другой берег, но не свернули к хутору, а направились прямо. Папа рассказывал про своё детство. Солнышко светило во всё небо. Ласточки качались на проводах. И я на какое-то время отвлеклась от своих тяжёлых размышлений.

Деревня закончилась. Сразу за поскотиной начинался лес. С этой стороны деревни полей не было. Широкая дорога превратилась в две тропки, между которыми росла трава. Сосны близко подступали к тропе, стояли плотно, а промеж них пристроились берёзы да осины. Шли мы легко, босиком, обувь папа прикрепил к длинной палке, которую положил на плечо. Ноги приятно погружались в тёплую серую пыль. Мне было жутко любопытно, куда же мы идём. Но папка загадочно улыбался и секрет не раскрывал. Только когда подошли в хлипкому мосту через речку с крутыми берегами, он начал свой рассказ:

- Видишь, река под мостом? Воронок в ней много, ключей, коряг. У нас дом стоял на берегу. Огород заканчивался прям у обрыва, поэтому забора там не было. Вон, справа, видишь, берег какой высокий и крутой? Сейчас речка стала спокойнее и мельче, а раньше буйная была. В неё с берега просто так не зайти - очень уж крутой да обрывистый берег. И мы, дети, прыгали с него рыбкой в воду. И вот однажды я в огороде что-то делал. Слышу - крики на другом берегу, суета. Пацаны и мужики с обрыва словно очумелые сигают. И видно, что до дна достать хотят, но не получается. У меня сразу мысль - ищут кого-то, кто-то утонул. Прыгнул прям тут же в воду и погрёб к ним. Пацаном ещё был, лет десяти - одиннадцати. Оказалось, девочка пропала. Везде искали - не нашли. Решили, что ныряла здесь. Вроде кто из ребят видел как прыгнула в речку с обрыва, а не вынырнула. Но ребята эти совсем мелюзгой были, да и видели с другого берега, мельком.

В общем, ныряли они ныряли, но так и не нашли её. Ну и я давай нырять. И нашёл. А вода мутная уже, взбаламутили ныряя-то. Я не видел что там именно, заметил что-то яркое трепещет будто. Вынырнул, набрал воздуха побольше да и назад, в речку. Коряга там лежала огромная. Девчонка нырнула и зацепилась за неё, застряла и выбраться не смогла, а красное - платье её было. Это сейчас купальники всякие пошли, а раньше не было. Мы, пацаны, в трусах семейных купались, а вечером, когда стемнеет уже почти, так и голышом. Но девочки в трусах же не могли, стыдно да и неприлично. Они в платьях купались. Ну, в общем, вытащил я её. До сих пор помню это ощущение скользкого холодного тела. Плохо мне тогда сделалось. Не от того, что противно, нет... Я ж знал её хорошо, деревня же, да и маленькая деревня. А тут мёртвая она... И так глупо умерла. Зацепилась-то она платьем. Могла бы и снять его, и порвать. Но то ли ударилась она головой об эту корягу, то ли ещё что - кто ж теперь узнает. А девочки нет. Жалко. Несколько дней в себя прийти не мог. И купаться мы там перестали. А корягу достали мужики... но толку-то что.

Папка закурил. Мы стояли на шатком мостике, половина досок сгнили, кое-где их вообще не было.

Деревенька вытянулась в одну улицу вдоль обрыва, внизу которого текла коварная речка. Избы, рубленные, старые, заросшие травой дворы и огороды, покосившиеся, а часто и отсутствующие, заборы, распахнутые ворота, мёртвые трубы, которые дыма не нюхали много лет. Видно было, что предприимчивый народ разбирает потихоньку и заборы, и ворота, и дома. На дрова скорее всего.. Мне было непонятно, как же здесь может жить старенькая бабушка...

Подошли к одному из дворов. Ворот не было как и забора. Избёнка уходила под землю, смотрела от самой земли снизу вверх лупатыми окнами на незваных гостей, забредших в никому не нужное жилище, нарушивших покой и шагами своими, и взглядами, и мыслями.

Поднявшись на полуразвалившееся крыльцо под косорылой крышей, открыли скрипучую дверь и очутились внутри. Полумрак. Сырость. Нищета. Мебели почти никакой. Печь русская с выцветшими ситцевыми шторками под бревенчатым потолком, лавки вдоль трёх стен, стол перед ними, толстоногий и перекосившийся, иконы в красном углу, этажерка из крашеных в голубой, но теперь облупившихся реек, да кровать у стены, железная, с набалдашниками, под марлевым пологом. Вот и вся обстановка. Ни шкафа тебе, ни стула.

На кровати лежала бабуля. Маленькая, словно ребёнок. Круглолицая, в платочке и войлочных чунях на ногах, цветастой юбке и тёмной ситцевой же блузке. Завидев нас, оживилась, растянула в улыбке беззубый рот, поднялась и подошла к нам.

- Ну, здравствуй, тётка Марейка! Жива ещё?

- А жива! - задиристо ответила хозяйка, - А ты кто такой? Чьих будешь-то? Погодь, погодь, не говори, сама сейчас посмотрю на тебя, - бабулька подошла вплотную к папке и заглянула ему в лицо. А я поразилась какие яркие и голубые у неё глаза! Прям незабудки лесные.

Бабуля же тем временем рассматривала гостя и так и эдак, и наконец обрадованно вскрикнула, всплеснув руками:

- Ай, цыган! Цыган ты мой родненький! Митька! Да откель же ты взялся? Я уж думала помру и не увижу тебя больше.

- А ты, тётка Марейка, никак помирать собралась?

- Так пора, милок, пора. Мне уж сколь годков, я и не помню... Хватит. Все мои там. Все мои.. и муж, и детки, я вот небо копчу пашто зря.

- Да ладно, живёшь за всех за них.

- Нет, Митенька, хватит. Устала я. Што это за жизнь такая - лежу колодой рассохшейся, сил никаких нет.

- А что ж ты не перебираешься? Одна тут. Никто на помощь не придёт, коли заболеешь. Да и так, по хозяйству подсобить..

- Да какое хозяйство - мухи да комары. Да и сосед заглядывает иногда. Воды принесёт, печь затопит. А то и побалакаем. Прошлое вспомним... Ты знаешь, Митя, они ведь ко мне приходят все...Да... разговаривают со мной... А ты в гости к мамке приехал, наверно. Молодец. А кто там прячется? Ну-ка, ну-ка, поглядим...

Она подошла ко мне. Потрогала обеими руками волосы, лицо, руки мои. А я стояла и боялась шелохнуться.

- Дочка твоя? Ай, какая пригожая, и коски длинные, и ладошки-то шершавеньки. Ты, детка, бабушке помогала? Ах, ты ж ягодка моя. А мне и угостить-то вас нечем. Печеньки были, да я их с чаем с утра доела.

- Тётя, тётя, мы же тебе гостинцев принесли, - папа начал быстро выкладывать на стол продукты, - смотри, молочко вот, хлебушек тебе, соленья-варенья всякие, печенье, чай. А вот сгущёнка тебе. Нож-то есть? А то мы и ножичек прихватили. Куда тебе положить всё это добро?

Бабуля молча глядела на заваленный едой стол.

-Ну, чего молчишь-то? Говори куда прибрать.

- Ты, Митька, начорта мне столько притащил? Я ж не успею всё съесть. Помру я скоро. Вот завтра или послезавтра и помру. И что делать?

- Что делать... Пока не съешь всё - нельзя помирать. Так что не получится тебе завтра-послезавтра. Тут еды на месяц.

Мы несколько часов гостили у бабули. Вывели её на улицу, посадили на лавку. Она сразу вверх глаза подняла да так и сидела молча, и глядела в синеву мимо птиц, мимо облаков...

Потом пошли по заброшенной деревне.

- Пап, а где ваша изба?

- Нет её, дочурка. А место вот там, рядом с избой тётки Марейки.

- А кто она тебе7

- Тётка родная. Сестра бабушки твоей. Ни в какую переезжать не соглашается. Отсюда, говорит, сынов и мужа на фронт проводила, сюда мне похоронки принесли, здесь и помру.

- А про какого соседа она говорила?

- Живёт здесь дедок один. У него тоже вся семья погибла. Никого не осталось.

- А как же они живут-то без света, без воды, без еды?

- Почему без воды? Колодец имеется. Раза два в неделю кто-нибудь обязательно из деревенских приезжает летом. Зимой чаще. Продукты привозят, воды натаскают. А что делать? Не мешки они с картошкой чтоб насильно их перевозить. Помогают люди.

Мы прошли всю деревню из конца в конец. И я представила её такой, какой она была давно, когда здесь дети играли, взрослые ходили на работу и с работы... Наверно, красивая была деревенька, хоть и небольшая совсем. Вон и речка какая, и лес сказочный, густой, а улица широкая, дома друг от дружки далеко стоят.

- Пап, скажи, красивая же была деревня?

- Красивая была. Школы и клуба, правда, не было... Школа-семилетка далековато находилась, вёрст двадцать, да.., - задумчиво произнёс папа, - пешком не находишься, особенно зимой... холодно, да и волки опять же.. Так-то мы неделю жили там, кто у родственников, кто у знакомых, а на выходные домой хотелось, скучали.. Но далековато, далековато... А я всё одно ходил. И зимой... Один раз меня чуть волки не сожрали. Сам виноват, конечно..., - папа замолчал.

- Как это? Стая волков, да? Расскажи.

- Стая.. Да чего там рассказывать. Задержался, загостился дома у матушки, поздно вышел, а зимой рано темнеет. Решил по тайге срезать немного путь. И тут почувствовал - волки. Оглянулся - бегут, лапа в лапу, след в след идут, красиво, страшно. Пустынно же, никого нет. Я - бежать что есть духу, а до ближайшего дерева не так близко. Стая за мной драпает. До дерева добежал, и на дерево птичкой взлетел. А что дальше? Ночь скоро. Мороз. А волки - они ж умные. Сели под деревом и ждут.

- Чего они ждут? Ты ж не спустишься к ним сам, что ты - глупый что ли..

- Конечно, не спущусь. А вот свалиться запросто мог. Мороз же. И на сосне сидеть - это тебе не на диване и даже не на табуретке. Руки-ноги затекают, замерзаешь и в сон клонит от мороза.

- Ну и как же ты?

- Как? Видишь - живой. Долго сидел. Замёрз. Рук и ног не чувствовал. Сидел и думал, что спать никак нельзя и держаться нужно из последних сил, не то свалюсь прям в пасть волкам. А потом охотники меня сняли с дерева. Волки, как почуяли охотников, ушли. Так меня еле-еле отцепили о ствола.

- В больницу, да? Обморозился сильно, наверно. Простыл...

- Обморозился. Какая больница.. Не было больницы. Жиром намазали, дома отсиделся, а потом опять этой же дорожкой и потопал.

- И не побоялся?

- А как там говорится - волков боятся - в лес не ходить, - рассмеялся папка, - зато в клуб на танцы бегали всего каких-то километров пять - шесть в соседнюю деревню. Там я с твоей мамой и познакомился.

- Она же не отсюда?

- Не отсюда, верно. Она тогда уже городской была. Деревенька их, Михайловск, разъехалась, и они всем семейством перебрались в город. Устроилась она на завод. А завод этот был шефом нашего района. Вот её и других девчат и ребят отправили на уборку в помощь нашему колхозу.

- А как вы познакомились? Где? В поле7

- Нет, что ты! В поле мы работали. Я трактористом был, только после армии, молодой. До четырнадцати-то лет в школе, а потом пошёл на тракториста учиться в той же деревне.

Некоторое время помолчали. Папка молодость вспоминал, улыбался. Я - представляла себя в лесу, зимой, убегающей от волков. Представлялось плохо, по причине жары и малолетства. Волки в моём воображении рисовались либо замученными зоопарковыми, либо мультяшно-киношно-книжными. И я, совершенно эгоистично, вырвала папу из его воспоминаний, не дававшим мне покоя вопросом:

- Слушай, чего это тебя бабушка цыганом называла?

- Да потому что чёрный волос у меня, аж с синим отливом, и глаза тёмные, и кожа смуглая. За это меня цыганом и прозвали, - почти скороговоркой сообщил папка и вновь нырнул с головой в воспоминания, - А с мамой твоей мы на танцах познакомились. Я после работы быстренько помылся да и побежал в клуб в соседнюю деревню. Километров шесть всего. Прихожу, а там танцы уже во всю. Девчонки городские только приехали, первый раз в наш клуб пришли. Я к парням - кто тут есть интересный из девчонок. Они мне на маму твою указали да говорят - вон та, но неприступная, ни с кем не танцует. А я говорю - меня ждёт. Дружки мои посмеялись, мол, ну давай, рискни, она нас всех отшила.

 Подхожу я к ней и приглашаю на танец. А она согласилась. Протанцевали мы с ней весь вечер. Потом я пошёл её провожать. Поселили их, девчат, в другой деревне, не в нашей, у одинокой бабушки в избе. Идём мы по дорожке, разговариваем. И я ей говорю - пойдёшь за меня замуж? Она остановилась, смотрит на меня так серьёзно и отвечает - нет. А я опять - пойдёшь, а если не пойдёшь - унесу. Она - неси, только не надорвись. Ну я взял и понёс. Шесть километров нёс. Принёс домой, в дом занёс, говорю маме и сестре - это моя будущая жена. Вот так. На следующий день свадьбу сыграли. А через месяц мы с ней уехали в город. Ну а через четыре года ты родилась.

- Ничего себе. И не тяжело тебе было?

- Тяжело, конечно, но ноша-то своя.

- Да вы и знакомы-то не были. Как так сразу замуж.

- Ну и что? Заодно и познакомились. И вот уже сколько лет вместе. И будем вместе до смерти. Ясно?

- Ясно, - вздохнула я, так и не поняв, как же можно вот так, за первого встречного..

Обратный путь мне показался короче. Какое-то время шли молча. Папка, видимо, вспоминал годы юности. А я всё ждала, когда же он начнёт про деда рассказывать. Но он молчал. И, не выдержав, спросила:

- Ты не забыл?

- Нет. Не забыл. Думаю с чего начать.

- Сначала - рассмеялась я.

***

- Ты же знаешь, что сюда, в Крутологовку, мои родители, а твои дедушка и бабушка, переехали уже взрослыми. А переехали они из села Плоское. Это недалеко от Новосибирска, в Сузунском райне. Природа там красивая.. Ну так вот.., - папа словно тянул время, говорил медленно, слова подбирал, оттягивал момент "истины". А я, разинув рот, навострив уши, всё ждала, ждала - ну когда же мне расскажут тайну.

- Значит, из Плоского переехали. Они тогда молоденькими были. Дед твой жил со своей семьёй - мама, папа и три брата. А баба Нина - со своей - тоже родители, сёстры и брат. Вот жили он значит, жили, а потом родители деда твоего решили уехать в Кыштовский район. Продали дом, собрались да и поехали. Вот. Ну, а баба Нина всё за Серёжей, дедом твоим, тосковала. Любовь у них была. Да.. Вот и уговорила своих родителей переехать вслед за Сергеем. И поехали...

Папа замолчал. Потёр зачем-то переносицу, подёргал себя за ухо, вздохнул и хотел продолжить, но мой детский ум требовал пояснений:

- А чего это они решили переехать, а? Зачем? Ну, люди же просто так не переезжают. Должны же быть причины..

- Ну так это, там всё новое, тайга, много места, зверья в лесу, опять же ягоды-грибы.

- И что? У них что ли в Плоском не было? По-моему, ты мне врёшь.

- Это было давно.. Я же тогда ещё и не родился. Откуда мне знать почему..

- Да? А когда это было?

-Ну, вот считай сама. Родилась баба Нина в 1905 году. А если любовь, то уж лет-то 15-16 ей было. Значит, примерно в 1920 или 1921 году. Может и попозже на годик или на два.. А может и ещё позже.. Но не позднее 28 года, потому как в 30-м году тётка Таисья родилась.

- Ага.. И что дальше?

- А дальше.. Приехали они в самую глушь. Построили там деревню на берегу речки. Крутологовку вот эту. И стали жить. 

- И всё что ли?

- Да, всё.

-А потом?

- Потом.. потом война началась. 

- А до войны? Что там было до войны?

- До войны-то... Так что было - колхоз организовали. Дед твой председателем стал. Жили. Детей народили. Тётка Тая, Ваня, брат мой, Наташа ещё, я и самая младшая - Тоня.

- Ну я это знаю же.. Как-то неинтересно ты рассказываешь. 

- Ну а что тебе интересного рассказать?

- Почему тётка Тая сказала, что работники были у них и кто работал, а не водку пил, тот жил хорошо? Какие работники? Батраки что ли?

- Да какие батраки. Работники - это люди, которые за деньги у них работали. В конюшнях, в поле, за скотиной ходили.

- Конюшня? У них была своя конюшня? И поле своё? Ух, ты ж! Они что - кулаками были?

- Вот правду матушка моя сказала - дура ты, Наташка, дура и есть. Чего мелишь-то? Какие кулаки! Чего орёшь на весь лес? Взрослая! Ишь ты! Никакая ты ещё не взрослая! Всё! Наговорились.

-Пап, ну пап... Расскажи мне про деда-то. Каким он был...

- Не помню я его. Мне лет-то было, когда он на фронт ушёл.. два с половиной года. Чего я помнить могу.. Ну, помню, как он меня на руки взял да подбрасывал.. Смеялся..

- Ну тебе же баба Нина рассказывала..

- Рассказывала, рассказывала.. когда ей было рассказывать-то.. кормить нас надо было... лечить. Похоронила троих детей.. чего лясы-то было точить. Всё сказал! Баста! Топай молча.. ишь ты - "взрослая она" ...пигалица.

Я шла молча, опустив голову, глотая слёзы и не понимая отчего же так разозлился мой папка. А он шёл впереди и даже его спина была злой..

Через несколько дней мы с папой загрузили вещи в кузов "хлебовозки", помахали на прощанье бабе Нине, я пообещала приехать на будущее лето обязательно, баба Нина плакала скудно и тайком, тётка Тайка что-то громко нам говорила, а потом всё скрылось за клубами пыли, поднятой старой, дребезжащей машиной с железной будкой в кузове, угрюмым водителем и двумя мрачными пассажирами в кабине.

Я возвращалась домой нехотя. На самолёт билетов мы не купили. Потопали на пыльный и людный автовокзал. Просидели там много-много часов. Потом тряслись в набитом пассажирами под самый потолок автобусе, таком же старом и больном, как и автовокзал, как и аэропорт.. Добрались до Чанов. Сели в поезд, тоже переполненный и душный. За окном - темнота. Только изредка мелькали тусклые и далёкие огоньки, выплывали вдруг и сразу замутызганные полустанки, и также вдруг исчезали. А я смотрела в окно и всё думала, думала - что же это за тайна такая, которую мне не говорят. И текли по моему лицу слёзы не то от несправедливости и обиды, не то от жалости к себе, а может быть и потому, что в свои девять лет я чувствовала ту трагедию, которую так искусно скрывали мои родные.