Суп, муза и свиристели 10/10

СВИРИСТЕЛИ

Был тогда январь калёный, лютый.

Грохотали крышами метели.

Но случались тихие минуты:

Так однажды в полдень свиристели

Во дворе у нас возникли разом.

Тонкой речью, болтовнёй невинной,

Будто сладковатым сонным газом,

Затопив шиповник и рябины.

Нет, не свиристели, а сирены.

Песни их меняют всё на свете.

Кот взлетел сквозь заросли сирени,

Поднялись на воздух санки, дети.

Не в картине доброго Шагала –

В озере мохнатого наркоза.

Под ногами глубина шаталась,

Серебрились в глубине стрекозы.

Ух... и сорвалось... исчезли птицы.

Хлебников, наверно, где-то свистнул.

Всё как прежде, снег по всем границам.

Только нежный звон в морозной выси.

***

Зима – идеал композиций.

В ней краткость, пространство и воля.

Как чётко рассыпаны птицы

По ровному, белому полю!

Как точно расставлены дети,

И мамы расставлены с ними!

«Там скользко, не лезь туда, Петя»!

«Пойдём-ка мы к бабушке, Дима».

А может, и вправду не трудно,

Враз, набело и без помарки,

С натуры списать это чудо –

Январское, жгучее, яркое...

С деревьями – снежными люстрами,

С гирляндами, с запахом пиццы.

И с тем, что не видишь, но чувствуешь –

В мерцаниях, снах, композициях...

МИСТЕРИЯ ВКУСА

Я помню как в жару, ещё мальчишкой,

Я не спешил идти домой к столу.

Но пробовал смолу нагретой вишни

И сливы красноватую смолу,

Что на ветвях подтёками нависла.

Мне нравилось. Казалось, ешь закат.

Не сладко, не солёно и не кисло,

Но этот цвет, но этот аромат!

Ещё такое было через годы.

Я пил из родника. Мне стало жаль.

Мне захотелось пить совсем не воду,

А синюю таинственную даль.

Из тишины, настоянной над полем,

Где только чьё-то звонкое "пить-пить",

Холодную и сладостную волю

Бесстрашными глотками пить и пить.

Я вскоре понял. Средь жары и стыни

Я ощутил судьбу. Ни крест, ни груз.

Она была похлёбкой из полыни –

Совсем простой, но благородный вкус.

ЧЕРЕПАХОВЫЙ СУП

Снаружи смерча – сплетни черепах –

За гранью – корабли, как черепа

Трещат в гигантской пасти океана.

А панцирные тётушки сидят,

И не боятся: больше не съедят –

В щепу разбился камбуз окаянный.

С водой смешался ненавистный суп,

И красный перец, что щипал в носу.

Ко дну пошёл мерцающий кофейник.

Черны, как ночь, громадные валы,

Луна сияет сквозь разрывы мглы.

И будет дождь из серебристых денег.

Снаружи смерча – суша, полный штиль.

Не нужен черепахам нашатырь.

Они вальяжны, сыты, несерьёзны.

И сонно наблюдают, как взметнул

К луне, фигурки скатов и акул,

Могучий кто-то хоботом межзвёздным.

МУЛЬТИК

На асфальте цветными мелками

Нарисованы чудные звери:

Светло-жёлтая мышь с коготками,

Ёж малиновый в огненных перьях,

Красно-синий жираф между ними.

Вот такие роскошные – трое.

Кто красивей из них? Кто любимей?

Тёплый ливень фигурки размоет...

Мышь и ёж и жираф растекутся

В колыбельных пространствах России,

В снах тюльпанов, фиалок, настурций –

Красным, жёлтым, малиновым, синим...

Если б так же и люди отсюда

Уходили легко и не больно...

В небе мрачная бьётся посуда,

На кусочки, по трещинам молний...

Вот и всё. Три фигурки исчезли,

Но в утрату нисколько не веря,

Смотрит девочка в дальние бездны,

Где лежат облака – точно звери.

СТРАСТИ ПО МУЗЕ

Вспыхнул в небе и пропал болид

Слишком кратким был его полёт.

У кого под сердцем не болит,

У того на сердце не поет.

Коль спокойной выдалась судьба -

Человек придумает подвох.

Сам себе навешает собак,

А потом ещё – наловит блох.

Не смутит его такой размен,

(Только шибче скаканёт Пегас)

Жизнь обложит в рифму и в размер,

И за образ хоть чего продаст.

Глянет тут фортуна – ей же ей -

По хребту дубиной звезданёт.

И жалей поэта не жалей –

Не взлетит разбитый звездолёт.

Что же ты поэт мой запоёшь,

Если всё обрушится в момент?

Пальцами к перу – а это ёж!

В губы целовать – а там цемент!

Не возьмёт Пегас с руки сенца.

Двор зарос – полоть не прополоть.

Где морщинки, голоса, сердца?

У стихов – не человечья плоть.

Боль, а боль, скажи-ка, ты – восторг?

Не молчи, я знаю, что я прав.

Вон – в прибрежных травах голос Бьорк.

Вон – живёт в ольшанике Пиаф.

Жизнь порой прикинется тщетой -

Не поёт душа и не болит.

Но сегодня яркою чертой

Ночь мою перечеркнул болид.

МЕТАМОРФОЗА

Как Шевроле спешит куда-то

весь в отражениях Москвы,

меняя вывески Арбата

на пыль измайловской листвы,

так и моё стихотворенье

день ото дня, день ото дня

меняет скорость, свет, движенье

само собой и без меня.

И ты средь клерков и рабочих

с авоськой, с кейсом, налегке

не хочешь этого иль хочешь –

как все спешишь в моей строке

С Гольяновской на Госпитальный

свернешь, а я уж на мосту.

И поезд мчится в город дальний,

где алыча растёт в саду.

А здесь сквозь солнце проезжает

трамвай вдоль рыже-желтых плит.

В стихотворении у края

девчонка с плеером стоит.

Стихи – лишь столбик на бумаге.

Но всё в них тайною живёт:

собаки, спящие в овраге,

и за оградою завод.

На поэтическом наречье

предметы говорят с тобой.

На гранях их весенний вечер

оставит отсвет голубой.

И Шевроле покроют тени,

но даже с окончаньем дня

процесс подвижных изменений

стихи продолжат без меня.