Колодцы 10/10

         Вилла присматривается ко мне, вслушивается в мои мысли, переводит на свой язык. Арабские фрески и узоры на коврах становятся моим вторым одеянием, оплетая мои лодыжки и склоняя свои головы мне на плечи.

         Я брожу по темным комнатам с шелковыми гобеленами и изразцовыми плитами, читаю их истории и пытаюсь представить тех, кто жил здесь до меня. Вскоре мне предоставляется такой шанс. Кожаная папка с рукописью лежит на письменном столе кабинета, устланного черным ковром. Кожаное черное кресло с высокое спинкой и несколько литографий со сценами дантовского Ада довершают мрачную атмосферу этой комнаты.

         Рукопись была исписана красными чернилами и довольно хорошо сохранилась. Аккуратный ровный почерк мог принадлежать как женщине, так и мужчине.

         Чувствуя на себе чей-то неподвижный взгляд, я открываю кожаную папку и начинаю читать.

-----

         Я помню, как родилась.

         Быть может, потому что родилась мертвой.

        Возвращение к жизни длилось несколько минут.

        Не отошедшая от попойки акушерка несколько раз ударила кулаком по моему сердце, после чего пару раз шмякнула розовым мертвым тельцем о деревянную поверхность стола. Так месят тесто.

        Пройдя таким образом своеобразное крещение, я появилась на свет.

        С синяками на теле и уставшим сердцем.

        Позже к этому добавились поразительная жизнерадостность, я могла самостоятельно передвигаться, правда, исключительно на четвереньках. Иначе говоря, я всю жизнь простояла на коленях с радостной улыбкой на лице.

       Стариковской мудрости при таких раскладах мне было не избежать.

       Может быть, поэтому я так и не научилась плакать. Плакала я исключительно во сне. Да ещё при виде умирающих собак. Хотя по идеи должна была за них порадоваться. Их пустили туда, куда не пустили меня. И я имею в виду не долбанную радугу.

        В отличии от животных, людей я не очень люблю. Боюсь, я полностью лишена такого бесполезного качества, коим является сострадание к человечеству. Его отсутствие, скорее всего, объясняется привычкой видеть вещи такими, какими их не видит Бог. Якобы не видит.

        Мы с ним неплохо ладим, кстати говоря, хотя, не особо нуждаемся друг в друге. Но Отче наш я все-таки заучила. Мало ли что. И да, я не держу на него зла. Опять же издержки мудрости.

        В то время, когда мои сверстницы катались на велосипедах и бегали на первые свидания, я прокапывали в огромной куче из песка подземные туннели, и хоронила в них оловянных солдатиков. (Кстати, с тех пор мало что изменилось).

        И пока мои смуглые от солнца сверстницы влюблялись в таких же смуглых от солнца сверстников, я, обгоревшая дочерна, влюблялась в черные лакированные шахматные фигуры, которые казались мне самой прекрасной вещью на свете. Кстати, в то время их белые сородичи и извечные соперники частенько отправлялись вслед за оловянными солдатиками на съедение песочным Минотаврам. Зато черные неизменно оставались фаворитами королевы песочной кучи. Даже сейчас эти маленькие черные фигуры оказывают на меня почти гипнотическое воздействие. Не смотря на то, что играть в шахматы я так и не научилась.

        А ещё у меня были колодцы, притягивая меня к себе, точно магнит.

        Меня часто можно было застать у глиняных стенок, в которых гулко плескалась темная тяжелая вода. К тому времени я уже научилась довольно твердо держаться на ногах, при условии, что мне было за что ухватиться. Каждый раз, застав меня за этим занятием, кто-нибудь усаживал меня в коляску и отвозил домой.

        Лежа ночью в своей постели, я чувствовала, как внутри меня ворочается темная гулкая вода. Ей было тесно. И это была я.

        С годами вода, заключенная в крепость, стала тяжелее.

        В семь лет я привела к колодцу своего двухлетнего брата Диего. Это оказалось опрометчивым поступком, стоящим Диего жизни, а мне пожизненного отлучения от родительского дома и фисташкового мороженного по воскресеньям.

        Версия о том, что двухлетний ребенок мог самостоятельно перелететь через метровую колодезную кладку и сломать шею, никого, кроме тети Шер, не убедила (подозреваю, что лишь из-за привычки последней плыть против течения).

        После этого я оказалась в доме тетушки Шер, бездетной немного чокнутой художницы. Мои родители сбежали в Латинскую Америку, обосновавшись где-то в аргентинской глуши (полагаю, что пребывание на одном континенте с собственной дочерью-монстром было непосильным грузом для хрупких плеч отца и широких бедер матери). Там у них появился дом с садом и колодцем, который был незамедлительно высушен, заброшен камнями и заколочен досками. Через несколько лет хрупкие плечи отца и широкие бедра моей матери произвели на свет Аманду, мою сестру. Начиная с трех лет любимым занятием Аманды стало бряцание (выражение Шер) на фортепьяно и (здесь должна появляться тревожная закадровая музыка) возлежание на заколоченном колодце. Представляло, в какое отчаяние это приводило моих бедных родителей. Монстр, от которого они бежали на край света, оставался все это время рядом с ними.

        В шесть лет я научилась читать.

        - Ты умеешь читать? – спросила меня тетя Шер, застав меня через год за книжкой «Дети капитана Гранта», которую я перечитывала уже второй раз, поскольку эта книга была одной из трех книг, каким-то чудом оказавшихся в доме тете Шер.

        После этого наш дом наводнили книги. Так прошли первые десять лет нашего общего с Шер проживания. Я читала. Тетя Шер писала картины. Как все чокнутые, Шер была талантливой художницей, ее сиреневые деревья и красные женщины раскупались ещё до того, как высыхала краска на холстах. Мы жили безбедно, но выглядели нищими. Куда уходили почти все деньги, я узнала чуть позже.

        Когда мне исполнилось шестнадцать лет, тетя Шер решила, что исполнила свой сестринский и теткин долг, и, погладив меня однажды вечером по голове, ушла из дома.

        Через день ее нашли висящей на дереве в ближайшем подлеске. Стоял холодный ноябрь. Дерево было покрыто тонким слоем изморози, и поэтому казалось сиреневым, тетя Шер была в легком платье и короткой курточке, поэтому большая часть ее тела была сильно обморожена и светилась голубым светом.

        После похорон тети Шер («Никогда на называй меня Шер, я прекрасно справлюсь с собственной старостью и без этих дешевых трюков»), на которых присутствовали пять человек, включая меня, двух полицейских, адвоката и священника, меня известили о том, что отныне я проживаю по адресу Салин-стрит 54. Под загадочным номером 54 значился огромный особняк из красного кирпича со всеми необходимыми приспособлениями для ползающего инвалида стоимостью десять миллионов долларов. Дом окружал большой ухоженный сад. Вместе с домом мне достался банковский счет на 12 миллионов долларов. Картины тети Шер оказались не из дешевых.

        По какой-то странной и неясной для меня причине тетя Шер не оставила мне ни одну из своих картин, хотя ни раз ловила мои восхищенные взгляды, когда писала их. Позже, решив восстановить хотя бы одну несправедливость, я все же перекупила у одного португальского коллекционера одну из ее картин. Картина была единственной в своем роде, так как лишь однажды Шер Веласкес позволила дереву быть зеленым, птице, едва различимой в ее кронах, сизой, а женщине, стоящей рядом с деревом несуществующей. Картина обошлась мне в два миллиона долларов, и с тех самых пор висит в гостиной над камином. Иногда я вижу рядом с камином и тетю Шер. По-моему, она обижена на меня.

        Через пару лет после моего переселения на Салин-стрит, на мою коротко стриженную голову свалилось ещё одно нежданное наследство. На этот раз от родителей. Как объяснил навестивший меня адвокат в зеленом галстуке и с подведенными глазами (меня это как-то сразу подкупило), мои родители погибли в автомобильной катастрофе на горной дороге. Их машина свалилась в самое глубокое ущелье горы с ласковым названием Мерседарио. Извлечь тела так и не удалось. Останки тел были засняты летающим дроном. Таким образом смерть моих родителей была официально признана и занесена в протоколы. Единственной наследницей пятимиллионного состояния оказалась снова я. На мой вопрос о сестре адвокат лишь пожал плечами. Вроде несколько лет назад та умерла от сердечного приступа. Лежа на крышке заколоченного колодца, подумала я, и не почувствовала ничего кроме головной боли. Нужно было заняться продажей родительского дома. Мои глаза встретились с подведенными глазами Сезара. Он кивнул. Да, он займется этим. С тех пор мы понимали друг друга без слов. Адвокат-гермафродит и его передвигающийся на коленях духовник. Идеальный ансамбль.

        За продажу дома в аргентинской глубинке Сезар получил свои 10%. Я же стала богаче ещё на три миллиона. Чего я не любила, так это считать деньги. В продолжение следующих пяти лет я с каким-то непонятным чувством обремененности выслушивала отчеты своего адвоката о выгодных вложениях и об увеличение собственного банковского счета. Обремененная миллионами. Да, оказывается, что так тоже бывает.

        Продолжая жить в особняке за десять миллионов, в остальном я предпочитала относительную скромность. То есть дешевое вино, неброскую одежду и машину-малолитражку для инвалидов красного цвета. Про коллекцию редких книг можно было не беспокоиться. В наше время никто не разбирается ни в книгах, ни в литературе.

        За роскошную мебель и отделку дома тоже можно было не переживать – настоящая роскошь как правило не привлекает к себе внимание. Она скучна и сдержанна.

        Обитатели Салин-стрит были такими же. Все до одного. Визиты с пирогами здесь считались дурным тоном, так же, как и внимание к жизни одинокой юной богачки в инвалидном кресле. У каждого здесь был свой особняк из красного кирпича, большой сад с садовником (моего звали Лью) и одна на всех тенистая улица из вязов (Фредди Крюгер, выходи), больше похожая на старинную эспланаду, которая была особенно хороша летними и осенними солнечными вечерами. Одно на всех молчание.

        Кроме Сезара, других друзей у меня не было. Я уже говорила, что людей я не очень люблю.

         Другое дело книги.

        Перечитав их неимоверное количество («Ты выбрала изящный способ переждать собственную молодость и красоту», сказал однажды Сезар), я решила, что настало время внести свою лепту в общее дело (как не странно Сезара эта идея не покоробила «Надо признать, ты извлекла правильные выводы из всего этого безобразия», сказал он, махнув рукой в сторону лежащей на столике толстенной книги. Гомер).

        С жанром будущей книги я определилась ещё до того, как в моей книжной коллекции обрелись все романы Донны Тартт, Маришы Пессл и Таны Френч. Несмотря на то, что я свято верила в концепцию мира, стоящего на трех китах (черепах, слонах, треногах), гармонию о четырех углах ещё никто не отменял, поэтому в своих смелых мечтах я уже видела себя этим самым четвертым углом. Дело оставалось за малым. Написать бестселлер. А ещё лучше книгу.

        - Десять лет?! – на лице Сезара было написано двести.

        - Возможно, больше.

        - Лучше продавай чайные сервизы или разводи канареек. Если что, я не шучу.

        - Никогда не судите людей по их колготкам. Я тщеславнее, чем ты думаешь. И потом, я некуда не тороплюсь, забыл?

        Сезар знал, что выходить замуж я не собиралась. Последний раз я влюблялась в семнадцать лет. У парня по имени Эван был жуткий шрам на правой стороне шеи. Именно он и стал причиной моей влюбленности. Позже Эвану сделала операцию по пересадке кожи. Вместе со шрамом исчезла и моя любовь. Эван стал слишком обычным, и поэтому невидимым.

        - Разве нельзя написать книгу за год, - не уступал Сезар.

        - Можно.

        Нельзя.

        - Но я хочу большего.

        Написать книгу.

        Сезар пожал плечами.

        - Понятно, - сказал он, - и все-таки подумай о канарейках.
        Я подумала, что щеглы уже были, и увидела, как с верхушки соседнего дерева снялась стая ворон. Моветон. В моем романе не будет птиц. В вечернем золотистом воздухе зазвучал голос муэдзина. Магриб. Скоро над садом замелькают тени летучих мышей, которые всю жизнь мнят себя птицами. Спасительное неведение, помогающее не сложить крылья и не вернуться к своим земным сородичам, живущим под эмалированными мисками.


        Сквозь сон я чувствую, как из уголка моего рта тянется тонкая ниточка слюны, и тут же просыпаюсь. За окном темно. Тянусь за телефоном, 19:57. Я снова не заметила, как провалилась в сон. За стеной слышен детский голос. Я прислушиваюсь. Кажется, это Мизерере. Голос исчезает, как только я вспоминаю, что в доме я одна. Я сползаю с дивана. Привычная боль пронзает всю нижнюю половину тела, отдаваясь в позвоночнике. Я должна радоваться, что ещё что-то чувствую, скоро и эта боль исчезнет, и мне не для кого будет надевать красивые платья и кольца. У меня не останется врага, который всё это время продлевал мне жизнь.

        Я доползаю до проигрывателя, щелкаю тумблером, пластинка начинает бесшумно кружиться, опускаю на нее иглу. Комнату заполняет щемящие аккорды менуэта Генделя в исполнении Милоша Карадаглича.

        Не зажигая торшера, выдавливаю из блистера две болеутоляющие капсулы и запивая их водой из огромной кружки, в которой обычно заваривают лапшу. Два сиреневых пера с надписью «Каждый день для вас начинается новая жизнь». Хороший девиз для позднего вечера. Примиряет с очередным бездумно прожитым днем. А ещё лучше – с не прожитым.

        Мне не хочется зажигать ни одну из множеств ламп и торшеров, наводнивших дом. Одна из коллекций моей безумной тетушки. Я предпочитаю темноту. И минотавров, обитающих в ней, стерегущих нашу древнюю душу, погребенную под слишком толстым слоем пепла.

        К чести тети скажу, что в ее огромном доме не было ни одной люстры. А торшеры и многочисленные лампы оставляли лазейки не только для минотавров, но и для других чудовищ, например, для зеленых ящерок, при необходимости принимавших вид засушенных цветов или дверных ручек.

        Я слышу, как на улице снова начинается дождь. Открываю раздвижные стеклянные двери и сажусь на порог каменной террасы, идущей вокруг всего дома. Я впускаю в дом запах сырого леса и дыма отгоревших костров. Меня пронизывает холод осенней ночи. Темнота здесь прозрачнее, чем в доме. Я вижу, как у дальней кирпичной стены светятся последние хризантемы. Сейчас они похожи на асфоделии, цветы растущие в подземном мире мертвых, цветы, дарящие блуждающим душам забвение, для одних губительное, для других спасительное.

        К сожалению, забвение мне не грозит. Слишком хорошая память. Возможно, даже слишком.

        Я делаю несколько глотков куантро прямо из квадратной бутылки, обжигая рот слишком крепким ликером. Вкус спирта быстро сменяется вкусом апельсиновых корок. Сладким, почти приторным. Но и этот вкус гаснет, оставляя после себя приятную горчинку цедры. Так плачут, когда из дома уходит тот, чьи пальцы оставили следы на твоем горле, и чьи зубы минуту назад впивались в твой подбородок. Прощальный поцелуй, который всегда будет напоминать тебе о том, что единственная вещь, которая не знает меры, это любовь. Даже в ненависти есть чувство меры. Но не в любви.

        За ужином я смотрю на розовые сухоцветы. Единственные цветы, которые радовали меня всю долгую зиму, поэтому сейчас у меня не поднимается рука их выбросить. Я решаю вывезти их на улицу.

        Дождь прекратился, солнце весь день щедро пригревало землю. Сиреневые сумерки, окрашенные последними отсветами розового заката, вползают в открытую дверь. Я слышу запах неведомых цветов.

        Я вывожу вазу с сухоцветами на улицу и ставлю у стены дома. Вместо того, чтобы вернуться и продолжить ужин, я выкачиваюсь на лужайку и сползаю на траву. Тело протестует, но я все равно растягиваюсь на спине, широко раскинув в стороны руки. Надо мной сиреневое небо. Первые звезды загораются тусклыми точками и тут же исчезают – чтобы придти в этот мир, нужно на миг из него пропасть.

        Я родилась мертвой. Я всё сделала правильно.

        Я снова слышу плеск темных вод внутри, тяжелых и гулких.

        Небо над моей головой усыпано звездами. Я чувствую, как сквозь платье проникает холод остывающей земли, где-то в ветвях сада хрипло поет ночная птица.

        Я возвращаюсь в дом, к мягким коврам и золотистым светильникам, снова оставаясь в темноте. Я ставлю первую попавшуюся пластинку. Комнату заполняет меланхоличный вокал Мэтта Кимбала, поющего о доме, времени и простых словах.

        Я сижу в темноте и без слез оплакиваю своего двухлетнего брата, слишком низко свесившегося над единственным колодцем, в котором не было воды, только белые камушки на дне.

        Диего похоронили с сжатым кулачком. Возможно, мой брат забрал из этого мира самую бесполезную и прекрасную вещь, которая в нем оставалась.

        Я смотрю на свою ладонь. Она пуста.

----

        Я переворачиваю страницу. Исписана лишь половина тетради. Вилла молчит. И словно ждет. Я знаю чего. Через минуту я начинаю писать…