Это было... 10/10

                                                                                                                 С. (1964-1992)

Сашка

Он Юма с Кантом не читал,

Он Майский Лай любил и слушал,

Но вынимал из тела душу

И с водкой выливал в стакан.

Он не красив был, скверно пел,

По фени ботал, мог и матом,

Он был не лордом, но солдатом.

Но, сцуко, как любить умел!

Он не коптил - он жёг! Звенел.

Впивался жадными губами,

Весло ломал - так грёб руками.   

И мог. И делал. И посмел.

Эта осень

Это осень виновата, 

Только осень, только осень ...

И никто не станет думать

о замёрзших ручейках.

Перевязаны шпагатом

сучковатые износы,

манекенами на тумбах,

малой кровью на руках.

Расползаются помарки

отпечатками родимых

бугорков, ложбинок, пятен,

побираются тобой.

Перешагивать оградки

бестолковым исполином,

между вырванных запрятан

мой покойный непокой.

Лечь. Щекою к листьям прелым,

в раскалённый холод глины,

запах выветренный тонок

до иголочек внутри.

Поменять тугие стрелы

на измятую калину,

кровоточинками кромок

распоясались круги.

Колкость точек пред глазами,

бред позиции балетной,

пальцы вывернуты напрочь

у осиновых станков.

Спит клубком за образами

не в моём прошедшем где-то,

сквозняком чужим, внебрачной

сиротой приютских снов

эта осень..

Холода

Ночь дрожит. Обрюзгла. Холода.

Неуютно так от взгляда колкого,

будто рысь расхлябанно, раскованно

целится в затылок. Провода

воют, и скулит калина, мается

тонкая на стылом сквозняке,

свет подслеповат и спотыкается,

снег луне гадает по руке.

Звон такой, что кажется с ума

вот сейчас, с последними аккордами,

все сойдут, деревья поободраны

до гола. Опухшие дома

жрут с похмелья мокрый снег дотла

вперемежку с яблоками сгнившими,

брешут псы озябшие, охрипшие.

Ночь дрожит. Обрюзгла. Холода.

Это было где-то в сентябре

Это было где-то в сентябре.

Старые скрипучие качели.

Дяденьки играли на домбре,

по-нерусски громко песни пели.

Толстые пузатые шмели,

жирные отъевшиеся мухи.

Мы с тобой сидели на мели

и с ума сходили с голодухи.

А вокруг такая кутерьма:

пиво, шашлыки и всё такое...

У кого-то было до хрена

фантиков, и только мы с тобою

думали, чего и где сожрать.

Даже шляпы нет, не то что денег.

Ты сказал -Да ёлы-палы, бл@ть,

 я мошенник или не мошенник.

Разложили дам и королей,

к ним десятки, туз и всё по масти

прямо на траве в тени аллей,

мастер-класс давал великий мастер.

Фонари смеялись и луна

пьяная на небе хохотала,

когда при наличии фула

на тузах я карты поменяла.

А когда мизер ты объявил,

ржали все, и даже карусели,

из последних выбиваясь сил,

голову свернув, на нас смотрели.

Тополя, дыханье затаив,

с каждым ходом осыпали листья.

Ты, конечно, всех их победил,

а потом нажрался и напился.

Это было где-то в сентябре,

так году, примерно, в девяностом.

И никто не думал, что тебе

года два осталось до погоста.

Шёл по улице ноябрь

Рвал и мучил провода.

По столбам висели петли.

До костей почти глодал

серость дня скрипучий ветер.

И торчали во дворах

переломанные ветки.

Под окном топтался страх 

с поминальной водкой в сетке.

Шёл по улице ноябрь.

Снег изрезан и затоптан.

Два кровавых фонаря

разговаривали с богом.

Свет метался и мешал

рисовать на коже струпья.

Скрючив пальцы вдовья шаль

выдирала с корнем прутья.

Взгляд держал холодный лоб.

В грязный ком вгрызались зубы.

Не мешали они чтоб -

заколачивали губы.

2019 - 2020