Пальто Мухаммеда Али 0/10

— Зяма, где Вы шили это пальто?

— В Париже.

— В Париже! А это далеко от Бобруйска?

— Две тысячи километров.

— Две тысячи? Смотри ты, какая глушь, а как шьют!

I. Цепляет

Статья доктора Елисеева «Махди Судана и царство дервишей» была напечатана в Русском обозрении, № 1. 1892

Типичная, казалось бы, колониальная публицистика: бывалый путешественник описывает экзотический кризис на далёкой африканской окраине и возможные его последствия для окраины российской. Читать сие в двадцать первом веке — занятие необязательное... И всё же цепляет. Не фактами — фактология устарела и местами перевёрнута с ног на голову. Цепляет хорошим, почти современным языком и еще более современной логикой. Примерно такой:

В последние десятилетия XIX века на глазах у всей Европы в глубине Африки выросла новая теократическая держава — царство суданского махди. Явление это не было случайным: за ним стояли столетия накопленных обид, религиозного брожения и колониального насилия. Идея махди — «направителя», последнего пророка, который явится перед концом света и восстановит торжество ислама, — уходит корнями в самые основы мусульманского вероучения. Магомет заимствовал её у иудейского мессианизма и зороастризма, и за двенадцать веков истории ислама самозванные махди появлялись неоднократно — в Персии, Египте, Марокко, Турции, — как правило, в моменты политических потрясений и национального унижения. Некоторые из них оставили за собой целые династии. Почву для суданского восстания подготовила европейская колонизация. Автор без обиняков описывает её логику: на всём протяжении истории — от Рима до Британии — Африка воспринималась как неисчерпаемый резервуар рабов и сырья, а её население — не как люди, а как рабочий скот. К концу XIX века весь континент был поделён между европейскими державами без малейшего согласования с его обитателями. Египет, действуя по наущению Европы, завоевал Судан и установил там режим, при котором сатрапы-гокмадары выколачивали подати пытками, а торговля людьми велась с ведома и выгодой самого правительства. Даже редкие гуманные администраторы — вроде Гордона — не могли исправить систему, потому что разрушали старый порядок, не успевая выстроить новый. На этом фоне сложился орден Сенусси — разветвлённый тайный союз, основанный в 1835 году алжирцем Сиди Мохаммедом эс-Сенусси и за полвека охвативший от Марокко до Аравии. Орден проповедовал возврат к первоначальному исламу, абсолютное повиновение халифу, непримиримую ненависть к «гяурам» и планомерную подготовку к священной войне — джихаду в масштабах всего мусульманского мира. Центром союза служил укреплённый оазис Джербуб в глубине Ливийской пустыни — настоящее государство в государстве с арсеналом, казной, тайной почтой и тысячами фанатичных бойцов. Именно этот орден выдвинул суданского Мохаммеда-Ахмеда, провозгласившего себя махди, — и за считанные годы тот создал теократическую империю, перед которой бежали египетские и британские войска. Автор смотрит на происходящее трезво: он не склонен ни демонизировать новый ислам, ни недооценивать его. Сто миллионов мусульман — цифра, которую нельзя игнорировать. А причины, породившие суданское восстание, никуда не делись: те же колониальный произвол, то же рабство, та же попранная человеческая личность — всё это рано или поздно даст о себе знать в других уголках мусульманского мира.

Текст внутренне связный. Морально мотивированный. Написан человеком с опытом — не кабинетным теоретиком, а тем, кто видел глобальный Юг собственными глазами. И при всём этом — содержит картину мира, в которой что-то фундаментально не так. Не там, не тогда, не поэтому. Ощущение, знакомое каждому, кто внимал эрудированному человеку, уверенно объясняющему другим то, во что сам никогда не вник.

II. Что происходило в Судане на самом деле

Судан не был колонизирован европейцами — его колонизировал Египет. Точнее — Мухаммед Али-паша, албанец на турецкой службе, захвативший власть в Каире после того, как Наполеон разгромил мамлюков и ушёл. Паша был человеком уровня Петра Первого: прогрессором, реформатором, строителем государства из ничего. Наущать такого было незачем: выйдя из грязи в князи, он в момент подмял под себя страну с тысячелетней историей и прицелился на север. Но двинулся — на юг. Целью-то был Стамбул, а средства для её достижения: золото и рекрутов паша резонно планировал надыбать в феодально раздробленном Судане.

Судан тысячелетиями жил работорговлей — не потому что Европа развратила, а потому что физическая география оставляла мало вариантов. Муха цеце обнуляла скотоводство, зато Нил обеспечивал транспортный коридор, а для неиссякаемого человеческого трафика с юга ни Сахара, ни Ливийская пустыня не являлись совсем уж непреодолимой преградой. Вот экономика и строилась на рабах… ну, ещё на гуммиарабике (сухая смола акации, стратегическое сырье для текстильной и печатной промышленности, идеальный грунт под штампованный рисунок), добыче золота и слоновой кости, плюс — транзите йеменского кофе. Ан на рабах не в последнюю очередь!

Логистический гений Мухаммед Али-паша систему индустриализовал. Кофе и гуммиарабик ровненько шли в Европу, золота в Судане оказалось до обидного мало, а рабы… Рабство превратилось во вставшем с колен Египте в важнейший государственнный институт. 

Египетские ткачи, прежде свободные люди с тысячелетними цеховыми традициями, были прикованы к станкам. В буквальном смысле. Феллахи ходили строем. Бесконечный, контролируемый единственно естественным падежом поток захваченных в Судане детей шёл на север: новые янычары, чёрные мамлюки… К двадцатым годам девятнадцатого века Египет реально превратился в империю, подмявшую под себя пространство от верховьев Нила до Крита. Османов трясло. О Мухаммеде Али писали как о чуть ли не африканском Наполеоне европейские газеты… Британское же присутствие в Судане задержалось лет на шестьдесят и было связано с финансово-политическим кризисом Египта конца шестидесятых и необходимостью контроля Суэца!

Модернизация Египта при потомках Мухаммеда Али шла в ногу с колоссальными расходами на роскошь. Паши учились в лучших университетах Европы и спускали целые состояния в её игорных домах. Каирские дворцы пустовали, но разрастались. Армия и флот экипировались по последнему слову техники и последней военной моде. Абсолютизм и амбиции ввергли страну в долги, обслуживание которых стало в какой-то момент непосильным. Вот и пришлось продать англичанам египетскую долю акций Суэцкого канала, что повлекло за собой усиление британского присутствия, раздражавшего резко победневших египетских чиновников и генералов, доселе кормившихся с места. Грянул бунт. Под небезосновательным предлогом защиты новой собственности англичане ввели войска. Египет превратился в протекторат, его колония, естеснно, тоже) 

Но даже не статус колонии колонии (это не опечатка) поджег фитиль махдистского восстания — и даже не «европеизация» в абстрактном смысле, а то, что рабство во владениях Великобритании было запрещено уже добрых полвека как: аж с 1838 года. Внезапная его отмена для и без того хилой суданской экономики была не менее чем разорительна. 

Ничего этого в картине Елисеева нет. У него — Европа — главный источник причинности, Сенусси — организующий центр, махдизм — реакция на «европеизацию». Да, сами дервиши так и говорили… Но ты же русский интеллигент! Можно представить, что какие-то элементы текста статьи оригинальны, а какие-то позаимствованы, скажем, у Жаботинского, но хронология склеена: орден Сенусси, например, как следует из самого текста, возник ранее любых фаз британского давления, а в тексте выглядит ответом на него! Разные исторические слои смешаны и выстроены в одну причинную линию. Время подогнано под объяснение…

III. Кстати (Здесь длинно, но не могу удержаться)

Опасаясь распространения влияния нового халифата на восьмисоткилометровую суданскую прибрежную полосу Красного моря — каботажного пути в Суэц, британцы построили железную дорогу, пустили по Нилу канонерские лодки, выправили логистику и… 

Утром 2 сентября 1898 года под стенами махдистской столицы, Омдурмана, сошлись две эпохи. Силы сторон: у генерала Китченера было около 25 000 солдат (британцы и обученные ими египтяне). Армия халифа Абдаллаха (ансар, или «дервиши») насчитывала более 50 000 пёстро вооруженных фанатиков. Тактика: халиф Абдаллах, не читавший Тацита, совершил роковую ошибку. Вместо партизанской войны в городских лабиринтах Омдурмана он бросил свои войска в массированную лобовую атаку по открытой степи, надеясь смять англичан своей знаменитой конницей и свирепой, фанатичной массой пехоты (конница племён верховьев Нила была уникальной: только их лошади плевать хотели на муху цеце, прочие в Судане недолго выдерживали, исторический факт, всадники же их слыли кентаврами… но и здесь фундаменталистов ждал сюрприз). Задуманная как психическая, атака махдистов превратилась в паническую: британцы даже не подпустили дервишей на расстояние удара мечом или копьем. Сперва по наступающим колоннам с дистанции в несколько километров отстрелялись дальнобойная полевая артиллерия и орудия речных кораблей. Когда же суданцы приблизились на 1000–1200 метров, британские солдаты открыли шквальный методичный огонь из современных винтовок Ли-Метфорда, а это вам не Мартини-Генри! Окончательную точку поставили пулеметы Максима, их было 20 штук на позициях и еще часть на кораблях, очереди косили ряды наступающих, как траву.

Интересно: в (снова неожиданно, см выше) последовавшей классической британской сабельной атаке 21-го Уланского полка в качестве молодого кавалерийского офицера участвовал будущий премьер-министр Великобритании сэр Уинстон Черчилль. Он позже написал книгу, в которой отметил, что это была не битва, а казнь с применением передовой техники.

Итог боя: К полудню всё было кончено. Армия халифа была полностью уничтожена. Махдисты потеряли около 10 000 человек убитыми и еще 13 000 ранеными. Потери армии Китченера составили всего 47 человек убитыми. Технологический разрыв превратил отвагу суданцев в бессмысленное самоубийство.

Елисеев, разумеется, всё это знал… Как минимум, в общих чертах… Будущего не знал, конечно… Но какая разница: нешто может благородный муж признать победу сильного — правой?

IV. Что в имени тебе моем

Хм, если имя выше упомянутого Мухаммеда Али-паши кому-то здесь показалось знакомым — вам таки не показалось…

В 1964 году великий боксёр Кассиус Клей объявил, что отказывается от своего имени как от «рабского» и принимает имя Мухаммед Али — в знак присоединения к Нации Ислама и разрыва с белой Америкой. Чел честный, жест мощный. Жест мужика, живущего по понятиям, а не по историческому справочнику. А хоть бы и справочнику — в целом справочник врет. Но вот в деталях…

Кассиус Марселлус Клей — имя совсем не рабское. Это имя аболициониста: богатого кентуккийского плантатора, который тем не менее издавал антирабовладельческую газету, поддерживал Линкольна и боролся за отмену рабства. Кассиуса Марселлуса считали одним из самых опасных врагов Американского Юга. Отец боксёра был назван в его честь. А сын — в честь отца. Мухаммед же Али, на минуточку — имя архитектора самой масштабной индустриализации рабства в Африке XIX века, этнического албанца к тому же…

Боксёр отказался от имени борца с рабством — и взял имя короля работорговли. Не из злого умысла. Из незнания. Из доверия к моральной схеме, казавшейся очевидной: старое имя — белое — плохое; новое — мусульманское — символ освобождения. Схема была внутренне связной, эмоционально заряженной, но — неверной: вечный дрейф смысла вокруг устойчивой моральной оси.

V. Не ошибка данных — ошибка модели

Елисеев не лгал. Боксёр не лицемерил. Оба действовали добросовестно — в рамках картины мира, которая казалась им единственно возможной. 

В этом и состоит проблема.

Ошибка не в недостатке информации. Ошибка в том, что факты выбираются и трактуются не случайно — а по их способности поддерживать заранее заданную ось объяснения. Угнетение и сопротивление. Центр и периферия. Внешний агент и реакция. Эта ось не изобретена Елисеевым и не специфична для его эпохи — она переживает и факты, и эпохи, меняя только имена действующих лиц.

Ось называлась «цивилизация и варварство», «прогресс и отсталость», «классовая борьба», «колониализм и сопротивление»… Словари менялись. Механизм оставался: редукция многопричинности до одной доминирующей линии, моральная драматизация этой линии, тяга к единому центру объяснения.

Не идеология в строгом смысле, но — основа идеологии. Устойчивый когнитивный механизм, которому подвержены и умные, и честные, и наблюдательные люди — может быть, даже в первую очередь они. Потому что глупый человек тупо не замечает противоречий, а умный — выстраивает систему, в которой их не видно.

VI. Ложная концовка (про себя)

Это эссе пытался написать дважды. Оба раза — с помощью искусственного интеллекта: набрасываешь логический костяк, включаешь факты, просишь выстроить текст без повторов, выходит такой ручки-ножки-огуречик, всё примерно на местах, и похож на всех сразу, затем приводишь это несчастье в божеский вид, перечитываешь и даёшь на съедение другому ИИ: пусть придерётся. Пара-тройка таких редакций, и профессор Преображенский нервно курит… и оба-ра!… в смысле, оба раза мой первый и любимый раб лампы (зачёркнуто) помощник заклинивал на одном и том же месте: в аккурат где речь заходила о работорговле в суданском контексте, о роли арабских институтов, об имени боксёра. Не отказывался. Не говорил «не буду». Просто начинал уклоняться, перестраивать акценты, добавлять оговорки — пока работа окончательно не теряла форму (зачёркнуто) не превращалась в колобок.

Для меня сама тема не столь чувствительная, сколь — любопытная, стимулирующая факт чекинг. Но у инструмента, для которого, казалось бы, только факты и корм, а предпочтений не должно быть вообще, оказались привитые понятия. 

Эт — самая современная версия проблемы Елисеева. Не ошибочные факты. Не злой умысел. Институционально закреплённая ось объяснения, замаскированная под нейтральность. Заданная заранее — до всякого разговора, до всякого текста, до всякого вопроса. И воспроизводящаяся с высокой когерентностью, которая выглядит как объективность.

Это не делает инструмент бесполезным. Но делает его опасным в одном конкретном сценарии: когда ему делегируют функцию наведения порядка в реальности. Не помощь в мышлении — а замену мышления. Не уточнение картины мира — а её производство.

VII. Финал

Регуляторное решение отличается от интерпретации: оно фиксирует единственную допустимую версию реальности и становится основанием принуждения. Когда это решение опирается на модель с заданной осью — ошибка перестаёт быть когнитивной. Она становится институционально необратимой.

Елисеев был честным наблюдателем. Боксёр был честным человеком. ИИ — честный инструмент, в том смысле, что не преследует личных целей. Но честность не защищает от оси. Именно поэтому делегировать упорядочивание реальности интеллекту — пусть даже самому настоящему, человеческому — опасно.