Семидесятые 10/10

Времена, когда память ещё была острой, а воздух — синим,

мы сдавали сессии в душных залах, предчувствуя перемены,

и Москва казалась огромной, занесённой снегом Россией,

где каждый трамвай нервно звенел о вещах нетленных.

Мы жили в общагах, пахнущих мокрой шерстью и супом,

курили «Яву», кашляли, спорили о Бродском и о структурах

и профиль случайной девочки, казавшийся хрупким,

был важнее всего, что писали в партийных талмудах.

Проспект Вернадского, длинный, как мысль о бессмертии,

и шпиль над Главным, всплывающий в серой глухой ночи.

Мы были бедны, но так дьявольски, чисто уверены,

что жизнь бесконечна, пока мы у будущего — ничьи.

Апрель вымывал тротуары, обнажая асфальт и стыд,

в пивных на Таганке гудел беспросветный хмельной застой.

И кто-то, надравшись, кричал, что Господь не забыл, простил,

и падал лицом в шинель, обдавая нас пустотой.

Теперь, когда эти лица размыты, как тушь в дожде,

и те, с кем мы пили портвейн, давно сидят в министерствах,

я помню лишь след извёстки на чьём-то чужом рукаве

и это звенящее, вечное, глупое наше студенчество.