Спецкор 10/10

Вставая, он не вспомнил про кошелек, лежавший у него на коленях.

Троллейбус быстро уехал, освобождая место следующему, который медленно подкатывал к остановке.

Гостиница называлась «Южная», хотя сейчас, среди сугробов, югом не пахло ни внутри, ни снаружи гостиницы. Он улыбнулся администратору, она вежливо и холодно кивнула в ответ.

Четыре дня назад, когда он прилетел, эта гостиница была третьей и последней, которую он успел посетить в надежде получить номер или хотя бы место. Увидев тогда в глазах администратора глубокую безнадежность в ответ на его вопрос, он понял бесполезность дальнейших поисков.
Оставался последний вариант, которым он не очень хотел воспользоваться. В кармане у него было письмо, на конверте красивым маминым почерком был написан адрес. Через полчаса он подал этот конверт Елене Григорьевне, миловидной женщине, чем-то неуловимо похожей на его маму. Она только руками всплеснула, посмотрев содержание письма: Маша, милая моя подружка…

Она мягкими движениями стряхнула снег с воротника его полушубка, и пока он раздевался, она прошла по коридору и постучала в дверь с матовым стеклом:

Мама, ты не спишь? Посмотри, это же Машин сын…

Из маленькой комнатки вышла старенькая мама Елены Григорьевны. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять, как красива была эта женщина когда-то, простая улыбка и даже жест, которым она подала ему руку, говорили о том, что вам искренне рады и принимают вас, как своего. Она зазвала его к себе и не отпустила, пока не получила ответы на все свои вопросы: как там Маша, чем занимается и где… ведь Маша была близкой подружкой Леночки… там, в прошлой жизни.

Расспрашивала о его делах, где учится и сколько осталось.

Это не было любопытство, нет, это было доброе внимание, хотелось рассказывать ей, глядя в ее сохранившие легкую голубизну глаза, где сопереживание сменялось то тревогой, то радостью…

А потом его позвала Елена Григорьевна и открыла двустворчатые двери в большую комнату. Это была столовая, гостиная и спальня одновременно, в дальнем углу стояла кровать, с которой поднялся высокий старик. Елена Григорьевна представила своего супруга как Андрея Сергеевича, сухая ладонь его была еще крепкой. Только больничная кровать с какими-то приспособлениями подтверждала то, что говорила его мама о трудной болезни этого много пережившего человека, который был намного старше Елены Григорьевны. Он был когда-то главным инженером гигантской стройки на Урале, и там в предпоследний год войны приметил среди вновь прибывших трудармейцев свою Леночку. Сначала он сделал ее своей секретаршей, а потом и женой.

А дальше они уже вместе прошли долгий путь, размеченный несколькими крупными стройками, пока Андрей Сергеевич не осел в министерстве, а там уже и пенсия подоспела.

Посреди комнаты уже стоял накрытым небольшой раздвижной стол, в центре красовалась красочная пузатая бутылка. Когда все уселись, Андрей Сергеевич дотянулся до бутылки и резко дернул ее за горлышко вверх. Бутылка чудесным образом раскрылась и стала красочным цветком, утыканным по периметру муляжами сигарет. Андрей Сергеевич долго смеялся и был очень доволен. Покушал он совсем немного и ушел за ширму, было слышно, как тяжело он укладывался на кровать.

А он просидел с Еленой Григорьевной до полуночи, отвечая на расспросы и слушая истории из ее жизни. Он узнал от нее, что до седьмого класса она не могла говорить по-русски, но еще больше удивился, когда узнал, что и его мама тоже не знала русский язык. Они родились в Омской губернии в одной из немецких деревень, каких было немало вокруг Омска. Это были «молодые» немецкие колонии, основанные переселенцами из «старых» колоний в поисках свободной земли и лучшей жизни. В их немецких семьях говорили на родном наречии, в школе-семилетке все предметы преподавали на немецком языке. Подружки учились хорошо, и родители отправили их учиться дальше в десятилетку в райцентр, где преподавание было на русском языке. Ох, как нелегко им тогда пришлось, по вечерам они просто зубрили на новом для себя языке. 
Жили у родственников, но готовить приходилось самим, учились жизни на ходу, как сказала Елена Григорьевна.

По выходным шли пешком десять верст в родную деревню.

Их было всего двое, Ленхен и Марийхен, из всей деревни, которые закончили десять классов.
Она рассказывала про выпускной вечер, как на следующий день всем классом пошли в лес и танцевали под патефон, как молоды и счастливы они были, как радовались новой жизни впереди, как планировали поступить в педагогический институт, конкурсов тогда никаких не было, студентов было совсем мало. И как через пять дней началась война, как разбросала их судьба… 

Как она работала в редакции газеты «Нойес лебен»*, сама писала очерки и подписывалась девичьей фамилией, как Маша увидела ее фамилию и написала письмо в редакцию.

Она постелила ему на диване, а сама ушла к матери. Он долго не мог заснуть, думая обо всем услышанном… нет, надо обязательно попросить маму рассказать о ее прошлом, ведь он почти ничего не знает о том, как она жила, как, оказывается, работала учителем немецкого языка, как ее забрали в трудармию, как она работала в шахте.

Утром он хотел уехать пораньше, у него была намечена большая программа знакомства с Москвой, но Елена Григорьевна покормила его завтраком, дала в дорогу листок с адресом и попросила не опоздать к 14.00.

По этому адресу оказалось «Управление гостиницами», в красивом фойе висело большое объявление с просьбой не стучать в застекленные окошечки. Периодически к ожидавшему народу выходил человек и делал объявление. Уже в третьем выходе он объявил:

- Специальный корреспондент газеты «Нойес лебен» по Сибири, - и назвал его фамилию.

Он получил на руки листок бумаги с заранее напечатанным текстом, куда от руки было вписано название гостиницы… он глазам своим не поверил, было написано «Южная». Только потом он вспомнил, что рассказывал Елене Григорьевне о своих поисках гостиницы и упоминал это название.

Были вписаны его фамилия и должность, на ближайшие три дня он становился спецкором газеты. Пока он ехал в гостиницу, он придумал себе легенду и даже ответы на возможные вопросы. Если бы его спросили, зачем он приехал в столицу или над чем он сейчас работает, то он бы ответил, что у него в работе три очерка, в том числе один о работе московских гостиниц.

Но в гостинице вопросов не задали, оформили без задержек и отправили к дежурной по этажу, которая выдала ключ и проводила в одноместный номер.

Он сразу же позвонил из номера Елене Григорьевне и ликующим голосом сообщил радостную новость, он не хотел смущаться или стесняться своей радости и был уверен, что его радость будет понятна…

Елена Григорьевна, смеясь, поздравила его с назначением спецкором и попросила заехать к ним перед отъездом. Если хочет, он может также приехать в редакцию газеты, спецкором которой его так быстро оформили. В редакцию он не поехал и очень долго потом жалел об этом. А тогда редакции газет и журналов были для него как жилища полубогов, и надо было заслужить, чтобы попасть туда. Он уже пробовал писать, сначала записывал какие-то мысли, иногда самому непонятные, описывал события, которые казались ему важными и интересными. Даже написал коротенький рассказ про спелеологов с трагическим концом. И даже осмелился поехать в редакцию областной газеты. Его принял худой дядька, весь седой и похожий на сгорбленного орла в клубах папиросного дыма. Прочтя первую страницу, он прикурил очередную папиросу, выдохнул в сторону и посмотрел автору в глаза. Ему показалось, что он понял этот взгляд, и он стал извиняться и прощаться. Редактор не удерживал его, только сказал напоследок, чтобы он не бросал писанину и писал все, что приходит в голову. Хорошие мысли и открытые чувства когда-нибудь выльются в хороший текст, сказал он ему уже в спину.

Три дня пролетели, впечатлений от столицы было через край. Немного уставший, в последний вечер он планировал поехать к Елене Григорьевне, собрал и упаковал вещи и подарки. Не находился только кошелек, и проверив все карманы, он вспомнил троллейбус, кондуктора, и как зачем-то положил кошелек на колени, усаживаясь поудобней на мягком сиденье. Вместе с троллейбусом в кошельке уехало все, что у него оставалось на обратную дорогу, хорошо еще, что билет на самолет лежал отдельно.

Он позвонил Елене Григорьевне, она сразу поняла его состояние, спросила только, сколько нужно, и попросила приехать прямо сейчас.

Он решительно отказался от предложенного ужина, даже не стал проходить, благодарил и обещал сразу же выслать деньги. Андрей Сергеевич уже спал после процедур, его не стали будить, прощались у порога.

Он шел к остановке метро, падал медленный снег. Он думал о Елене Григорьевне, о маме, о том непонятном времени, о котором ему рассказывала Елена Григорьевна. Как же он до сих пор ничего не спрашивал у мамы про ее жизнь, ведь она смогла бы доступными словами рассказать ему… и он бы понял. С ума сойти, ведь можно писать повести и романы о той жизни, и материал вот он, ничего не надо выдумывать. Надо хотя бы записать для себя и для детей, когда-нибудь каждый приходит к желанию заглянуть в прошлое, дальнее прошлое с предками и предками предков…

Он чувствовал себя спецкором, которого направили в прошлое его мамы, в прошлое целого поколения молодых людей, из которого остались только мама и Елена Григорьевна. Больше спросить было некого.

Наверно, так чувствуют себя настоящие журналисты, когда готовят материалы по сложной теме из прошлого… с глубоким погружением в материал, с проникновением в мысли живших тогда, с физической болью от происходивших событий. Настоящий спецкор, каждое задание которого несет гриф «спец…», наверно, и сам имеет право выбирать темы заданий.

Он выбрал тему… теперь он знал, что это тема его не отпустит.

Он вспомнил где-то прочитанные строки:

«Память вспухает нарывом на сознании и, лопнув, оставляет тяжелое чувство невозможности вернуть и исправить, изменить что-то в прошлом…»

Да-да, именно так… уже не поговорить с отцом, не спросить, и с ним ушел его мир, целый мир.

Но мама еще здесь, пока здесь ее мир, ее прошлое, и они еще так доступны.

Красная буква М расплывалась в его глазах, и снежинки медленно исчезали в этих волнах…

------------
* немецкоязычная газета, издававшаяся в СССР

24.02.2026/09.04.2026